Линн Мессина - Модницы

Но Гэвин этого не понимает. Он мнет пиджак и бросает в картонную коробку.

— Ты знала, что они собираются меня унизить, и ничего не сказала. Даже прошлой ночью, когда мы… — Тут он обрывает фразу, будто сейчас вспоминать прошлую ночь слишком больно. — Ты и тогда ничего не сказала.

Пока он гневно смотрит на Майю, я обхожу его, достаю пиджак из коробки и разглаживаю. Даже если выставки не будет, не могу оставить его вот таким комком. Я слишком долго работала в «Моднице», чтобы допустить издевательство над Шанель.

— Майя тут ни при чем, — говорю я, разозлившись на его несправедливость. — Перестань срывать все на ней. Это я виновата. Злись на меня.

Он издевательски смеется.

— О, я еще как злюсь. Лучше меня не заводи.

Но я как раз хочу его завести. Раз он снова разговаривает со мной полными предложениями, а не загадочными журнальными заголовками, я как раз хочу его завести. Его гневу нужен выход. Я самая удобная цель. Я справедливая цель.

— Слушай, прости, что так получилось, и прости, что не смогла этому помешать, но на это сейчас нет времени. Только не сейчас. Как только вечер закончится, я сделаю все, что ты хочешь, чтобы это исправить. Все, что хочешь, честное слово. Но прием обязательно должен состояться. — Я быстро смотрю на часы. Уже 7.12. Через сорок восемь минут в дверь начнут входить сияющие дебютантки и язвительные остроумцы, а Иисус от Шанель только наполовину одет.

— Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого, — говорю я, и паника пробивается в моем голосе. У меня вот-вот начнется истерика.

Гэвин отмахивается от моих уговоров одним движением плеч. Он подбирает брошенный журнал, сворачивает в трубочку и машет у меня под носом. На лбу у него вздулась голубая вена.

— Вы превратили меня в посмешище всей этой… этой… — на мгновение он запинается, отыскивая подходящее слово, — похотливой чепухой. Вы опошлили всю мою работу. Вы превратили «Позолоченную лилию» в комедию. — Он швыряет журнал об стену, и тот, вспорхнув страницами, падает на пол. — Ты хоть представляешь, сколько я работал, чтобы добиться уважения? Ты хоть представляешь, как сложно парню с гербом и елизаветинским особняком добиться серьезного признания в искусстве? Господи, у меня даже викторианский пруд за домом имеется! Критиков хлебом не корми, дай раздраконить богатых мальчиков, которые пробуют себя в искусстве. Пробуют! Я, черт побери, не пробую себя. Я вам не чертов принц Чарльз с его акварелями. Это для меня важно. Этим я живу. Это не какой-нибудь там цирк, который ваш журнал может загадить.

Я смотрю на Гэвина. Вена у него на виске пульсирует, и он тяжело дышит. Гнев его реален и серьезен, но едва ли он готов все разрушить. Отмена выставки великолепный и широкий жест — он наказывает меня, показывает редакции «Модницы», что они не могут использовать его работу как тему для каламбуров в заголовках, успокаивает свое самолюбие, — но он может и не решиться, когда выговорится. Однако мне нельзя рисковать. Гневные художники, которые держат твое будущее в картонной коробке, — неподходящий объект для риска.

— Ты, конечно, можешь это сделать, — говорю я тихо, поддаваясь необходимости умолять. Логикой или угрозами мне эту битву не выиграть. — Ты можешь хлопнуть дверью в лицо гостям приема и пойти своим путем. Твоя карьера выживет, может, даже расцветет — дурной характер никогда делу не мешал, — но меня ты уничтожишь.

Он трет рукой глаза и долго молчит. Майя смотрит, сжимая руки. Она хочет помочь, но ей этого не исправить. «Модница» не ее поле боя. Майя тут просто невинная жертва, седан у светофора, который протащили за собой гоночные машины. В гонках на выживание.

— Черт возьми, Виг, — говорит Гэвин. Голос у него усталый.

— Я знаю, что это нечестно, — говорю я, используя свое преимущество. Я узнаю жалость — она стоит передо мной и смотрит на меня усталыми глазами. — Я знаю, что ты вовсе не должен делать мне одолжения, но подумай как следует. «Модница» не может тебе повредить. Просто глупый журнал с массой красивых фотографий, который некоторые любят листать. Это и все. Мы существуем затем, чтобы людям было чем занять руки, пока они ждут своего мастера в парикмахерской или прихода поезда. Мы не вечны. Нас не будет двести лет спустя, когда твои статуи будут стоять у входа в Ватикан. Но ты можешь нам повредить. Ты можешь нас наказать. Пожалуйста, не делай этого.

Гэвин сдается. Может, если бы он прошлой ночью не пил за мой успех и не целовал бы меня в лоб пятнадцать часов назад, то смог бы устоять перед моими мольбами. Но он это делал. И не устоял.

— Ладно, будь по-твоему.

Майя радостно вскрикивает и бросается ему в объятия.

— Слава Богу, с этим разобрались. Ну скажет кто-нибудь что-нибудь про мою диадему? Я ходила с ней на работу в порядке исследования для статьи, и никто ничего не сказал. Мне уже начинает казаться, что она невидимая.

Гэвин смеется и спешит уверить Майю, что она и диадема просто замечательные. Потом он требует от нее обещания, чтобы в следующий раз, когда ее лучшая подруга решит сделать из него идиота, она его предупредила. Меня слегка обижает формулировка — это не я решила, а Джейн, — но против самой идеи я не возражаю и молчу.

Предотвратив в последний момент одно несчастье, я оглядываю галерею, чтобы проверить, не обидела ли «Модница» кого-нибудь еще важного. Выглядываю даже наружу посмотреть на протестующих, которые работают вовсю. Их подиум уже готов, и они репетируют свои речевки. Слава Богу.

Я подхожу к бару, чтобы выпить. Конечно, лучше бы не пить до официального начала приема, но мне не справиться. Последние события требуют чего-нибудь покрепче тоника. Они требуют вермута, двух унций джина с верхом и зеленой оливки с начинкой.

Поблагодарив бармена, я подхожу к Гэвину и спрашиваю его, не помочь ли ему одеть Иисуса от Шанель.

— Нет, у меня все путем, — говорит он уверенно и обертывает голову Иисуса шарфом. Он завязывает шарф под подбородком и надевает на статую большие солнечные очки. Внезапно Иисус Христос становится похож на Джейн Макнил, вышедшую на ленч.

Поскольку мне здесь делать нечего, я подхожу к сцене, которая приготовлена для квартета музыкантов, и сажусь на краешек. Комната выгладит нарядно и торжественно — белые скатерти на столах, мерцание свечей. Ясно, что что-то здесь скоро произойдет. Об этом говорит и доносящийся из кухни запах закусок — пирожков и крошечных корзиночек с крабовым салатом. Мы готовы к приему.

Я глубоко вздыхаю, делаю глоток мартини и жду следующей катастрофы.

Калгари

Кристал Карпфингер хочет открыть в Нью-Джерси универмаг под открытым небом.

— В одном из этих шикарных местечек в пригородах. Мы замостим территорию булыжником и создадим точную копию Сохо. Южная сторона Принс-стрит: «Лицо Стокгольма», галерея Мими Ферц, «Оливы», Рейнштейн / Росс, Хэрриет Лав, «Складки на выбор» и так далее. Северная сторона Принс-стрит: «Риплэй», магазин «Мет», клуб «Монако», «Миоптика», «Кэмпер» и так далее. Если правильно расставить освещение и переходы, покупатели даже не заметят разницы. Они сэкономят на налоге на покупки за товары дороже ста десяти долларов — а что в Сохо стоит дешевле ста десяти долларов? — и им не придется иметь дело с дорожным движением в туннеле Холланд. Так и так ситуация выгодная, — говорит она тоном обыденной беседы. Но это не обыденная беседа; это первый акт ее моноспектакля. — Мы назовем его Co-Эхо. — Тут следует пауза для смеха.

Я не смеюсь, хотя вежливо улыбаюсь, и оглядываюсь в надежде, что кто-то спасет меня от жены владельца галереи. Майя стоит в трех дюймах от меня, разговаривая с модной особой в черном, но сейчас от нее толку мало. Она слишком захвачена рассказом своей собеседницы, чтобы переживать из-за того, что я умираю от скуки, и реагирует на мои умоляющие взгляды так, будто я просто незнакомка с нервным тиком.

Гэвин тоже недалеко от меня, но и он не спешит меня выручить. Он здесь, и он изображает любезного хозяина, но вовсе не прочь понаблюдать за моими мучениями. Кристал Карпфингер на Иисусовом приеме чуть ли не хуже, чем отмена приема.

Жена владельца галереи начинает второй акт спектакля — как узнать жителя пригородов за сто шагов, — и я хватаю за руку проходящую мимо официантку. Она удивлена моим вниманием и пытается от меня отмахнуться как от мухи, но я держусь крепко.

— Простите, как вы сказали? Музыканты отказываются играть, пока из сластей не уберут все зеленые драже М&М? — Не успевает официантка опровергнуть меня, как я поворачиваюсь к Кристал. — Мне надо идти. Проблемы с музыкантами. Вы же знаете, как сложно с артистами. Темперамент — дело такое: казалось бы, они нормальные взрослые люди, но за секунду могут превратиться в беспомощных младенцев. Вы же понимаете, правда?

По ее лицу видно, что она ничего не понимает, — словно бы у нее под носом наперсточник быстро переставил три наперстка. Пока она пытается найти монету, я спешу на другую сторону комнаты. Беру бокал содовой и пирожок с кальмаром и тихо встаю в углу возле Иисуса в голубом, от Бэджли Мишка. Я как раз наблюдаю за толпой, когда Джейн трогает меня за плечо. В комнате полно людей, но она с легкостью меня находит, будто у меня в зубе электронный жучок.