Примо Леви - Периодическая система

Бонино не был хорошим рассказчиком: он отвлекался, повторялся, делал отступления и отступления от отступлений. И еще у него была странная манера заменять имена собственные личными местоимениями третьего лица, что делало его рассказ еще туманнее. Пока он говорил, я рассеянно осматривал помещение, которое должно было уже много лет служить ему кабинетом, настолько оно напоминало его самого своим запущенным, неприбранным видом: окна были грязные, стены закопченные, воздух пропитался застоявшимся запахом табака. В стены тут и там были вбиты ржавые гвозди; одни торчали просто так, на других держались пожелтевшие листки. На одном из них я со своего места смог прочесть: «Предмет: тряпье. Все чаще…» На соседних гвоздях были нанизаны использованные бритвенные лезвия, карточки футбольного тотализатора, бесплатные рецепты страховой кассы, видовые открытки.

– …и тогда он мне говорит, чтобы я шел сзади, нет, впереди; сзади пошел он сам, тыча мне пистолетом в спину. Потом подошел другой, они были вместе, но он стоял за углом и ждал. Вдвоем они отвели меня на виа Асти, ну, вы знаете, где это, и там был Алоизио Смит. Он то и дело вызывал меня и требовал: говори, говори, твои дружки давно признались, нечего строить из себя героя…

На письменном столе Бонино стояли уродливая Пизанская башня из какого-то легкого сплава, пепельница-раковина, забитая окурками и вишневыми косточками, а также алебастровый стакан в виде Везувия для хранения карандашей и ручек. Стол же был просто крошечный, даже по самым щедрым оценкам длиной меньше метра. Каждый работник отдела обслуживания клиентов хорошо изучил грустную науку о письменных столах, если не на теоретическом, то на бессознательном уровне – убожество письменного стола красноречиво говорит об убожестве его обладателя: если новый сотрудник в течение восьми-десяти дней не подчинит себе письменный стол, его можно считать конченым человеком, дольше, чем пару недель, он не проживет, как рак без клешни. Впрочем, я встречал людей, которые к концу своей карьеры уже располагали столом с необъятной, семи- или восьмиметровой сверкающей столешницей, у которого было одно-единственное назначение – продемонстрировать могущество своего хозяина. Что лежало на столе – никакого значения не имело: одним казалось, будто горы папок и беспорядочно наставленные канцелярские принадлежности должны производить на посетителя внушительное впечатление, другие, более утонченные, считали, что их высокому положению соответствует аккуратный свободный стол; говорят, именно так выглядел письменный стол Муссолини в палаццо Венеция.

– …но ни один из них не заметил, что у меня за поясом тоже был пистолет. Когда они начали меня пытать, я выхватил его, поставил всех лицом к стене и убежал. А он…

Кто он? Совершенно неясно! Рассказ запутывался все больше, время шло, и, даже если правда, что клиент всегда прав, есть предел всему, и никого нельзя заставить продать свою душу за гроши или до гробовой доски хранить верность фирме, в которой работаешь. Это просто смешно.

– …я бежал и бежал, как можно дальше от того места, и через полчаса был уже в Риволи. Долго шел по улице и вдруг вижу: на поле, совсем близко, садится немецкий самолет. Такой, какие называют аистами; ему, чтобы сесть, пятидесяти метров хватает. Выходят из самолета двое и очень вежливо спрашивают: мол, простите за беспокойство, но не скажете ли, в какой стороне Швейцария? Я эти места как свои пять пальцев знаю; прямо, говорю, вон туда, до самого Милана, а потом налево. Danke, сказали они и опять залезли в свою машину, но потом один что-то поискал под сиденьем, вылез снова и направился ко мне, держа в руке вроде бы камень. Вы были так любезны, сказал он, возьмите, это уран, он очень дорого стоит. Война уже кончалась, они поняли, что проиграли. Атомную бомбу они сделать так и так не успевали, и уран им был уже не нужен. Они думали только об одном: как бы спасти свою шкуру и убежать в Швейцарию.

Есть и предел самоконтролю. Бонино заметил на моем лице тень сомнения и, прервав рассказ, спросил с обидой:

– Вы мне не верите?

– Почему же не верю? Верю, конечно, – не моргнув глазом, ответил я, – но это и в самом деле был уран?

– А что же еще? Тут и сомневаться нечего: камень был тяжеленный и от него шел жар. Да он до сих пор у меня дома лежит. Я держу его в кладовке на балконе, чтобы дети не трогали. Когда друзья заходят, я вынимаю его, показываю, и, что удивительно, он до сих пор горячий. – Он немного помолчал и потом продолжил: – Знаете что? Я завтра пришлю вам кусочек, чтобы вы сами убедились. И раз вы писатель, то, может, когда-нибудь опишете и мою историю.

Я поблагодарил его и вернулся к выполнению своих обязанностей: продемонстрировал образец нового продукта, принял от него заказ (более чем скромный), попрощался и отправился восвояси, а на следующее утро нашел на своем столе (длиной в 1,2 метра) сверток. Я развернул его не без любопытства и обнаружил достаточно увесистый кусок металла размером в полпачки сигарет. Горячим он не был, тем не менее выглядел необычно: серебристо-белый, с легким желтоватым налетом, не похожий ни на один из тех металлов, с которыми успеваешь сродниться благодаря долгому общению, и не только в качестве химика: я имею в виду медь, цинк, алюминий. Может, это и впрямь уран? В наших краях металлический уран никто никогда не видел, но по всем описаниям он серебристо-белый. Такой маленький кусочек вряд ли может постоянно быть горячим; но большая масса размером с дом способна сохранять в себе тепло за счет энергии распада.

Как только представился случай, я кинулся в лабораторию, что для химика из отдела обслуживания клиентов совсем не характерно: лаборатория – место для молодых и ходить туда солидным людям считается даже не совсем приличным. Но именно поэтому, возвращаясь туда после многих лет, вновь чувствуешь себя семнадцатилетним со свойственной молодости тягой к приключениям, открытиям и неожиданностям. Тебе, понятное дело, давно уже не семнадцать, и долгая работа парахимика умертвила тебя, атрофировала и парализовала твои навыки, выветрила из памяти расположение реагентов и аппаратуры, заставила забыть все, кроме основных формул; и именно поэтому, переступая порог лаборатории, погружаешься в атмосферу счастья, чувствуешь, как просыпается в тебе радость молодости с ее туманными, но всегда оптимистическими представлениями о будущем, с ее свободой.

Но за проведенные за стенами лаборатории годы ты не забыл некоторых профессиональных приемов, некоторых привычек, выдающих в тебе химика при любых обстоятельствах: прикасаться к незнакомому веществу ногтем или острием перочинного ножа, нюхать его, определять губами, холодное оно или горячее, проверять его твердость, царапая оконное стекло, рассматривать его в отраженном свете, прикидывать его вес на ладони. Определять удельный вес без весов – не простое дело, между прочим, удельный вес урана 19; он тяжелее свинца и ровно в два раза тяжелее меди.

Подарок, полученный Бонино от нацистских пришельцев, не мог быть ураном. Я заподозрил в безумном рассказе этого человека отголоски стойкой и широко распространенной в этих краях легенды об НЛО, летающих тарелках в районе Валь Сузы, неуловимых и бесплотных, точно духи на спиритических сеансах, которые люди принимают за небесные знамения, – так в Средние века относились к кометам.

Но если это не уран, то что? Я отпилил кусочек металла (он пилился легко) и стал нагревать его над горелкой Бунзена; неожиданно над пламенем появился и стал закручиваться в кольца темный дымок. Вызвав щемящее воспоминание о прошлом, во мне проснулся вдруг давно не востребованный, иссякший было жадный интерес к анализу. Я нашел фарфоровую чашку, налил в нее воды и установил ее над коптящим пламенем; вскоре на дне чашки образовался хорошо мне знакомый темный осадок. Когда я капнул в чашку раствор нитрата серебра, черно-синий цвет, в который окрасился осадок, убедил меня, что исследуемый мною металл – кадмий, далекий потомок Кадма, засеявшего поле зубами убитого им дракона.

Где Бонино нашел кадмий – мне было неинтересно, возможно, у себя же на фабрике, в одном из цехов; гораздо интереснее было другое: как родилась его история (она действительно его, от начала до конца), но этого я так и не узнал. Мне потом говорили, что он рассказывал свою историю всем подряд, без предъявления вещественного доказательства, зато год от года со все более красочными и все менее правдоподобными деталями. И я, работник отдела обслуживания клиентов, со своими многочисленными служебными и общественными обязательствами, со своим неприятием лжи, завидую его безграничной свободе изобретательства, тому, что, разрушив все преграды, он стал хозяином прошлого, строит его, как хочет, и, облачившись в героические одежды, летит, точно Супермен, через века, меридианы и параллели.