Арон Тамаши - Абель в глухом лесу

— Меня? С какой стати?

— А с той стати, чтоб подрос хоть маленько.

Я мигом вскочил с кресла и стал рядом с отцом.

— Куда мне расти, я же с вами вровень совсем! — крикнул радостно. — Вот настолечко разницы нет!

— Когда встал на цыпочки, тогда-то нет, — проворчал отец.

Я удивился: вроде бы стоял как положено, схитрить и не думал. Но все же, чтобы в себе удостовериться, на свой нижний конец поглядел — вдруг ноги по своей воле на обман пошли? А увидел такое, чего не ждал вовсе, потому как не свои, а отцовские ноги на обмане поймал.

— Так вот она, честь отцовская! — завопил я.

— Ты это про что?

— Про то, что на цыпочках-то вы стоите, не я!

Отца за живое задела моя откровенность, он тотчас шагнул в сторону и, пристально глядя мне прямо в глаза, спросил:

— Кто я тебе, скажи?

— Вы мне родной отец, — ответил я.

— То-то! Вот и не забывайся!

Сказав так, он опять встал рядом со мной и, уже не таясь, поднялся на носки, вытянулся пуще прежнего. Даже оказался еще на три пальца выше. Смутно стало у меня на душе, когда я увидел, что отцовская власть требует, чтобы я обман назвал справедливостью, хочет утаить от глаз моих правду, даже в росте на три пальца принизить. Что было делать, как поступить? Сдаться или выйти на бой с ним за справедливость? Поборовшись с собой, я все же решился быть мудрым и покорно сказал:

— Отец всегда выше сына.

— А если б я не был тебе отцом? — спросил отец.

— Тогда б вы, наверно, вышли ростом повыше, — ответил я.

— Ясное дело. Намучился я с тобою сильно, вот и пригнуло меня.

— Вы и сейчас со мной мучаетесь.

— Верно говоришь. Но скоро этому конец.

— Как так?

— А так, что уйду я отсюда.

— Не уходите, останьтесь!

Он сделал вид, будто обдумывает мою просьбу, потом сказал: так и быть, сколько-нибудь еще поживу. На другой день, однако, опять уходить надумал, а я опять остаться просил. Ему это понравилось, и теперь немало времени мы убивали тем, что один собирался в дорогу, а другой его удерживал. Зато остальное время полезней использовали, вязали метелки из осиновых веток, рубили колышки для фасоли.

Не заметили, как и февраль подошел к концу, а отец еще жил со мною на Харгите.

Но однажды я помылся-почистился, можно сказать, сверх положенного, оделся поладнее и решил наконец-то исполнить давний мой замысел.

— Вот что, отец, метелок я навязал довольно, пора мне в дорогу.

Отец поначалу принял мои слова за привычную нашу игру с уходом и уговорами не уходить, только на этот раз я роли наши поменять вздумал. Ну, и стал меня уговаривать, куда, мол, ты, оставайся. Да только скоро пришлось ему убедиться, что я затем, может, целый месяц его удерживал, чтобы под конец самому уйти у него из-под носа.

— Не горюйте, отец, завтра я назад ворочусь!

Увидев, что решения своего я не переменю, он спросил по-отцовски заботливо:

— И куда ж ты собрался?

— В Шомьо, к монахам.

— Никак исповедаться надумал?

— Я-то? Нет… ежели, конечно, по пути какого-нибудь греха смертного на душу не приму. Просто монахи меня навещали, книги вон прислали, настало время им долг возвратить.

Отец спорить со мною не стал, спросил только:

— А что, как Фусилан с Шурделаном объявятся? Что с ними делать?

— Делайте что хотите, только не убивайте.

— Отчего так?

— Оттого что их уже прежде вас кто-нибудь ухлопал.

Вырезал я себе посох по руке и отправился в путь.

Когда добрался до монастыря, монахи уже отобедали, однако от стола еще не встали. Так сказал молодой послушник, встретившийся мне на каменной галерее. Я с ходу попросил его вести меня прямо к отцу настоятелю.

— А кто ты таков?

— Я его высокопреподобию отцу настоятелю друг.

— Как звать-то тебя?

— Зовут меня братом Каина, а фамилия моя у вас на подбородке растет.

Желторотый монашек так перепугался, что отлетел на два шага, не меньше, и побелел как стена.

— А вас как прозывают? — спросил я.

— Погодите, сейчас скажу…

— Да отчего ж не тотчас?

Он тем временем продолжал от меня пятиться, когда же оказался на порядочном расстоянии, круто повернулся и поспешил прочь, да так споро, что вполне можно было принять и за бегство. Но то, что ему пришлось не по нраву, мне понравилось очень, и я громко расхохотался.

Так стоял я и ждал: что-то дальше будет.

Слышу вдруг, шаркает кто-то по полу, и тут же из-за поворота галереи голова высовывается с пышным венцом волос. По этой голове я вмиг определил, что и остальное все — настоятелево, а потому сказал громко:

— Выходите, выходите, хватит в розовом кусте прятаться!

Слова мои подействовали как нельзя лучше, потому как из-за угла и впрямь показался отец настоятель.

— Будь здоров, Абель! — крикнул он, смеясь, и поспешил мне навстречу.

Сошлись мы на галерее, он обнял меня за плечи, притянул к себе. Следом за ним и другие монахи сбежались, прослышали, будто в ихний монастырь полоумок какой-то забрел; был среди них и послушник, с которым я прежде всех побеседовал. Отец настоятель поглядел на свою паству поверх моей головы и сказал:

— Это Абель, мой друг!

— А по фамилии Сакаллаш, что значит Бородатый, ежели кто не знает! — добавил я и, поманив послушника, спросил: — Ну, теперь что скажете, Фома неверный?

— Отчего же он Фома неверный? — спросил настоятель.

— Оттого что никаких трудов не жалеет, лишь бы верить ему не пришлось. Вот же только что убежал, будто молодая турчанка, а поверить-то легче было бы, чем бежать.

— Он ведь подумал, что дьявола видит в твоем обличье, — пошутил отец настоятель.

— Ежели он так подумал, значит, здешнее обучение ничего не стоит, — сказал я.

— Это почему же?

— Потому что в священных науках главное — научиться дьявола узнавать.

— Да ведь узнал он! — подлил масла в огонь отец настоятель.

— Узнал?

— Конечно, узнал, в твоей почтенной особе!

— Тогда все правильно, — не стал я спорить. — И коли хорошо заплатите, хоть сейчас к вам наймусь, чтоб изучали меня.

Все от души посмеялись, и на том знакомство наше состоялось.

Отец настоятель повел меня в трапезную, поставил передо мной снеди всякой, что от монашеского обеда осталась. Кроме нас за столом сидели еще три монаха, довольно уж старенькие, и тихонько попивали вино. Они с завистью смотрели на неунывную мою молодость, да и как тут не позавидовать: в рай попасть для них дело вполне возможное, но в ту молодость воротиться, какую я в их глазах представлял, не удастся бедным во веки веков.

Покуда я, сидя меж ними, с отменным аппетитом уплетал монастырские разносолы, отец настоятель забросал меня вопросами, о житье-бытье расспрашивал; отвечать ему с полным ртом было трудно, но он никак не оставлял меня в покое.

Наконец я сказал:

— Не очень-то хорошо сотворил господь человека.

— Это почему? — спросил отец настоятель.

— Так ведь если бы он постарался получше, было бы у человека на такой вот случай два рта: один — чтобы есть, другой — чтобы разговаривать.

Отец настоятель понял и, отложив расспросы, сидел, попивая винцо.

— А где же теперь занимается своими премудростями отец Фуртунат? — полюбопытствовал я, справившись с угощением.

— Уехал в провинцию, — сказал отец настоятель.

— Экая здесь провинция невежливая!

— Как так?

— А так, что пришлось отцу Фуртунату в провинцию трястись, а не наоборот. Удивляюсь я, отчего он не пожелал быть монахом в Неаполе.

Я видел, что про Неаполь они не поняли, но пояснять покуда не стал. И своего дождался; после недолгого молчания один из монахов спросил:

— Да чем же в Неаполе ему было б лучше?

— А вот чем, — готовно ответил я. — Недавно я прочитал в календаре, что в провинции Неапольской было сильное землетрясение. Выходит, если бы отец Фуртунат был в Неаполе, не ему пришлось бы трястись, в провинцию ехать, провинция сама бы к нему путь нашла.

Они эти мои слова каким-то там ходом мысли назвали и посмеялись всласть.

— А что Маркуш? — спросил я.

— Болеет, — ответил коротко отец настоятель.

Меня словно в сердце что-то ударило: глянул на отца настоятеля, а у него глаза тоже стали печальные.

— Вот уж дурная весть, — сказал я. — И какая же у него хворь?

— С легкими худо.

— Эх, лучше бы он от веснушек страдал, я бы его вылечил!

Они промолчали, да и я шутить больше не захотел, видел, что им тоже очень Маркуша жалко.

— Ему горный воздух нужен, — тихо сказал настоятель.

— Что ему нужно?! — Я сразу распрямился.

— Горный воздух, говорю, нужен.

— Так ведь у меня его сколько угодно!

— Где же это? — с насмешечкой спросил один из стариков.

— Да там, в горах, на Харгите! Какого вам еще более горного воздуха? Лучше тамошнего и быть не может! Он же у нас словно через сито пропущенный: так и сверкает, так и искрится, звенит, будто жало доброй косы.