Сергей Обломов - Медный кувшин старика Хоттабыча

— Не затруднит, — буркнул Гена, полез в бардачок и увидел там красно-белую картонную пачку с надписью «Marlboro».

— Можно? — радостно выпалил он. Соня густо покраснела. Для японки это выглядело особенно забавно.

— Не знаю… Это… это не мое… это… это, наверное, моя подруга оставила…

— Ну ладно, она не обидится, я возмещу, — торопливо пробормотал Гена, открывая, почти разламывая пачку. Сигарета в пачке была одна. Вернее, там было примерно три четверти сигареты — бумага на кончике была закручена колбаской, а вместо фильтра вставлена свернутая короткой трубочкой тонкая картонка. Гена присвистнул.

— Странная такая сигарета… — ухмыльнулся он.

— Она, наверное, плохая, — промямлила Соня, нервно покусываю нижнюю губу — Может быть, ее лучше выбросить?..

— Ага, выбросить… Не дождетесь. Табак-то там хоть есть? Правда, курить очень хочется…

Если бы Гена не хотел курить так сильно и давно, он бы, конечно, никогда не стал бы рисковать. Во-первых, ответственная встреча, а во-вторых, жизнь в государстве, где запрет на любую связь с каннабиолом являлся колоссальным источником доходов винтиков государственной машины, приучила его не выказывать либерализма к косякам в присутствии незнакомцев; в случае, когда винтики должным образом не подмазывались, машина съедала любителей неалкогольного восприятия реальности.

— Есть там табак?

Соня неопределенно пожала плечами:

— В каком смысле?

— Да ладно, не мнись, все свои, вижу, что есть. Вообще почти один табак. Там гашиш? А то подсунете крэк какой-нибудь, я в газетах читал… Ну колись, колись, у тебя на лице все написано… гашиш?

Соня кивнула:

— Совсем чуть-чуть, — и добавила: — Может, лучше не надо, потом…

— Да лучше потом, но курить-то хочется сейчас. Как я, по твоему, табак-то отделю… Прикуриватель работает?

— Работает.

Гена посмотрел на свои часы и понял, что время на них — без двадцати одиннадцать — московское, вечернее. Зелененькие электронные часики на панели под лобовым стеклом показывали десять сорок.

— Нам во сколько нужно быть там?

— Встреча назначена на одиннадцать пятнадцать. Вы уверены, что с вами все будет в порядке?

— Уверен, — Гена глубоко затянулся, — или не уверен — какая разница. Да не волнуйся, я выспался, поел — сильно не торкнет.

Докурив сигарету до фильтра так, что она погасла сама. Гена на минуту задумался.

— Слушай, — сказал он, — а Монтерей отсюда далеко?

— Да нет, — ответила Соня, — рядом. А что? У вас там друзья?

— Друзья… — пробормотал Гена, устраиваясь в кресле поудобнее, чтобы расслабиться.

Минут через пять торкнуло, правда несильно, но все-таки торкнуло — вместе с чувством глубокого удовлетворения никотинового голода появилось внимание к несущественным деталям. Например, Гена обнаружил, что из его рукава торчит кончик картонной бирки — их было так много на одежде, что обрезать все у Кости не хватило терпения. Гена потянул за кончик и вытащил черную карточку с белыми, похожими на паучков вензелями в виде кириллической буквы "я" и симметрично к ней прилепленной отраженной кириллической буквы "я" в разомкнутом круге лаврового венка и надписью латиницей «Cerrutti 1881». Он почему-то заметил, что восьмерки были похожи на сдвоенные нули. Гена откусил пластиковую нить, державшую картонку за рукав, и, покрутив ее в руках, положил в нагрудный карман рубашки — все карманы пиджака были зашиты.

Еще одна несущественная деталь всплыла у него в голове. Он немного поразмыслил, не пробило ли его просто-напросто на измену, но решил, что так быстро — вряд ли.

— Слушай, Соня, — заговорил он. — Ты знаешь, в Москве ко мне приставили охрану, везли в бронированной машине… Костя сказал, что мне что-то угрожает. Я даже думал, что и здесь будет так.

— Лучшая безопасность — это конфиденциальность, — ответила Соня. — Никто ведь не знает, что ты здесь, поэтому и охрана не нужна. Аэродром закрытый, самолет частный, машину мы специально взяли старую. А с охраной было бы заметно со спутников. Не волнуйтесь, здесь вам нечего бояться.

— А я и не волнуюсь, — заволновался Гена. — А в Москве мне чего было бояться?

— Я не имею права говорить, скоро вы все сами узнаете. — Соня с визгом затормозила на пустом перекрестке перед знаком «стоп», секунду постояла и резко тронулась. — Или не узнаете, все зависит от вас.

— Это в каком еще смысле?

— В прямом.

И Соня замолчала.

Гена понял, что она ничего больше не расскажет, и решил потерпеть. Потом, чтобы нарушить затянувшуюся паузу, он спросил:

— А ты кто по национальности?

— Как — кто? — удивилась Соня. — Американка, разумеется.

— Да нет, не в этом смысле.

— А какие еще бывают смыслы?

— Ну это, как его, ну корни там, предки…

— Происхождение?[3]

— Ага, я просто слово это никак не мог вспомнить.

— Я — японская американка. А ты?

— А я русский русский.

Соня засмеялась.

— Так не говорят. Американские американцы называются, например, кавказцы…[4]

Теперь засмеялся Гена. Вполне понятно, что смеялся он несколько дольше и интенсивнее, чем полагается даже в очень смешных случаях. Соня отнеслась к его смеху дружелюбно и сама тоже понимающе улыбалась.

— Американские американцы, — выдавил наконец Гена, вытирая выступившие слезы, — называются индейцы.

— Нет, я имею ввиду белых англосаксонских протестантов — американцев с белой кожей. Их называют кавказцами. Как у вас называют русских с белой кожей?

Новый приступ бешеного смеха овладел Геной.

— Да уж точно не ха-ха-ка-ка-кавказцы. — От смеха он еле мог говорить. — Ка-ка-кавказцы — че-че-черные.

— Надо же, — Соня удивленно покачала головой, — как у вас в стране все наоборот, черное и белое.

— Это у вас все наоборот, даже время, — веселился Гена. — Вы какие-то антиподы просто… — Чтобы как-то сменить смешную тему и перестать хохотать, он спросил: — А почему у тебя имя русское?

— Что значит русское? Это французское имя. Просто мой папа — японский француз…

Гена снова зашелся смехом и даже замахал на Соню руками: дескать, замолчи, проклятая, уморишь до смерти. Соня хлебнула кофе и грустно заметила:

— Я вас предупреждала.

Но Гена не мог успокоиться. Смеяться он постепенно перестал только минут через десять и, чтобы прийти в себя перед предстоящей встречей, вопросов решил больше не задавать. Соня включила радио, и всю оставшуюся дорогу Гена вслушивался в американскую попсу.

— Ну ладно, не обижайся, — наконец примирительно проговорил он, когда через двадцать минут неспешной езды они остановились перед перегородившим дорогу желто-черным полосатым шлагбаумом. Справа и слева от шлагбаума на каждом дереве, куда хватало глаз, по воображаемому периметру были развешаны таблички, тоже желтые, с черными надписями: «Частная собственность, доступ запрещен».

— Я не обижаюсь, — дружелюбно улыбнулась Соня. — Только пусть это останется между нами. Ну, то, что вы здесь нашли джойнт и курили. Просто мы оба можем иметь осложнения.

— А как же демократия? — лукаво улыбнулся Гена.

— Демократия, — серьезно сказала Соня, — не значит вседозволенность.

Она вручную опустила стекло и просунула магнитную карточку в прорезь столбика, оказавшегося прямо напротив ее двери. Прорезь съела карточку, задумчиво пожевала ее где-то внутри себя и выплюнула обратно. Шлагбаум поднялся, и они покатили дальше, навстречу могущественному властителю — владельцу и продавцу виртуальных миров информационной эпохи.

Краткое содержание восемнадцатой главы

Прибыв в Америку, Гена с удивлением обнаруживает, что страна, расположенная не прямо под его родиной, не совсем такая, как ее показывают в производимом там кино. Однако косяк, найденный в машине по пути к Гейтсу, помогает не только примириться с действительностью, но и мягко изменяет последнюю.

Глава девятнадцатая,

— Прикинь, когда я с Полом замутил всю эту фигню, — Гейтс сделал неопределенный широкий жест рукой, охватывавший окрестности, так что было непонятно, имеет ли он в виду непосредственно бассейн, полдома и стол с завтраком или всю Калифорнию, Североамериканские Соединенные Штаты и даже весь прилегающий мир, — началось все с программы-переводчика, ну типа с языка на язык. И мне это чисто как память — ну, дорого, в смысле. Мне когда пацаны свистнули, что, дескать, есть ценная мулька по теме, только-только появилась в Сети, я сразу дернулся — это же тема реально моя! Ну, попросил там, ребята, короче, нашли, чей софт. Решили, что под нашей маркой его можно успешно толкнуть и раскрутить правильно — реклама, то-се. Ты наши возможности должен себе представлять…

С точки зрения Гены, Гейтс говорил невероятно долго и много. Хуже Хоттабыча. Из-за непривычного костюма Гена чувствовал себя совсем не в своей тарелке, и ему было жарко — лето все-таки. Кроме него, в костюмах были только телохранители Гейтса, маячившие неподалеку за его спиной, и помощник Сони, записывавший разговор вручную на бумагу. Лакеи, помогавшие в завтраке, были в смокингах, а сам Хозяин — в болотного цвета шортах, шлепанцах и простой белой футболке. Его волосы были мокрыми после бассейна, но аккуратно причесаны, а небольшие очки в тонкой золотой оправе придавали образу задумчивость. Несмотря на утро, Гейтс выглядел очень уставшим и, несмотря на возраст ч спортивный вид, немолодым грузным человеком — свободная майка не скрывала живот и дряблую грудь. К тому же Гейтс сутулился.