Дом номер девять - Цзинчжи Цзоу

В окне уже погас свет, все здание погрузилось в темноту.

Мы ходили по двору с фонариками, и Цзинь Цзин сказала:

— Я видела, как его мама крепко сжала ноги. Я себе это представляла по-другому. Мать твою, я вообще-то в этом деле понимаю, но сейчас не время, ты знаешь, позавчера отец Хун Цзюна прыгнул с крыши их дома, мать Ван Хао тоже была там, я ее окликнула: «Тетя!» Ее лицо было белым, как цветы софоры, и она вся дрожала, как будто от страха, но очень быстро переключилась на сегодняшний вечер — просто, твою мать, невероятно. Еще обсуждали покупку велосипеда, она сказала, что нужно собрать деньги на велосипед, зачем его покупать вообще?

— Она говорила, что нужно купить велосипед, собрать денег. Отец Ван Хао молчал. — Я отвечал ей и в то же время играл с фонариком; когда загорался свет, мир неожиданно появлялся, а когда выключался — ничего не было видно; я не знал, где была Цзинь Цзин, поэтому обратился куда-то в ночь: — Раз ты в этом деле понимаешь, можешь мне рассказать?

Ответа не было, я решил спросить других. Цзинь Цзин ничего не говорила, другие тоже, я понял, что среди нас пятерых есть те, кто что-то понимает, а есть те, кто, как и я, не понимает ничего.

Фонариком я высветил силуэты со спины: все были погружены в свои мысли, атмосфера этого вечера расходилась с идеалами революции.

На следующий день после обеда я сидел на ступенях и вдруг увидел отца Ван Хао, возвращавшегося домой, — он был в темных очках и нес в руке обычную черную сумку. Он выглядел очень серьезным, как выглядят успешные и ответственные люди. Я вспомнил вчерашний вечер, его раскачивающийся голый зад, который совсем не сочетался с его строгим лицом, и меня вдруг окатило радостью от разгаданной тайны, — это чувство билось в моей груди, и я погнался за его серо-синим пальто, которое почти уже исчезло в дверях.

Смотря на него, я крикнул: «Велосипед!» — это произошло совершенно случайно. Я с надеждой ждал его реакции. Ничего не произошло. Он исчез, я услышал звук закрывающейся двери.

«Велосипед» — впоследствии мы звали его только так.

Коллекция

Свою коллекцию я продал скупщику макулатуры, вместе с журналом. Она состояла из пары вьюнков, нескольких стрекоз, трех тараканов и лапок погибшего в совсем юном возрасте цыпленка — их Фан Юн отрезал и засушил перед тем, как подарить мне. Все это лежало между страниц технико-экономического издания, еще там имелась фотография жилого дома, похожего на дом номер девять, в котором я жил.

Сделка состоялась у третьего подъезда дома номер девять.

В момент продажи я надеялся, что старьевщик откроет журнал, оттуда выпадут растения и насекомые, он удивится, разозлится и начнет давить их ногами. Ничего подобного не произошло. Он лишь мельком взглянул на товар и бросил связку журналов на весы. Три цзиня[6]. В эти три цзиня входил и мой гербарий.

Если эта связка когда-нибудь окажется на свалке, возможно, дикая кошка в ночи вытащит именно тот журнал. В лунном свете, сверкая зрачками, она станет перелистывать страницы языком и, отыскав нужное, начнет грызть засохшую куриную лапку — хрусть, хрусть. Моя коллекция станет пищей, как и мэйганьцай[7], который я когда-то ел.

Если комара расплющить, останется капля крови. Я как-то прихлопнул одного газетой, он прилип к стене, засох, и на следующий день от него осталось лишь два штриха. Чучело из комара не сделаешь, но, если эти штрихи наклеить на белый лист, будет похоже на стих[8].

Однажды Цяо Сяобин попросил меня сходить с ним в банк снять деньги со сберкнижки. Я согласился при условии, что он покажет мне ящериц, которые жили у него в бутылках. Он был не против.

Сяобин вытащил из-под кровати картонную коробку, в которой лежала толстая книга в твердой обложке, в ее страницах была вырезана полость под две небольшие аптечные бутылки для лекарств — в каждой сидело по ящерке.

Он вынул одну бутылочку, и я отчетливо увидел, как по другую сторону стекла белая кожа на животе одной из ящериц поднимается и опускается в такт дыханию, очень слабому. Ее глаза смотрели на меня и не двигались.

— Конечно, живые. Когда я поймал, они были маленькими, а теперь не пролезают через горлышко, я каждый день даю им мух, живых, отрываю крылья и засовываю в бутылку, ящерки их моментально проглатывают. У них нет никакого выражения на морде, только когда они едят, щеки немного поднимаются. Ты знаешь, что будет с мухой, если ей оторвать одно крыло? Она начнет летать по кругу на оставшемся крыле, но улететь не сможет, — очень интересно, чем быстрее она пытается лететь, тем хуже ей это удается.

Я спросил, гадят ли ящерицы.

— Конечно, но можно перевернуть бутылку и все вытряхнуть.

Убрав все в коробку, Сяобин сказал:

— Пойдем, а то они закроются на обед.

Уходя, он крикнул в глубь квартиры:

— Сестренка, я пошел, вернусь к обеду, но ты не жди, ешь без меня.

Дорога заняла у нас примерно сорок минут, он все время держал правую руку в кармане — я знал, что там лежит сберкнижка с пятьюстами юанями на ней. Родители Сяобина зашили ее в брюки, перед тем как их арестовали. Его отец, Цяо Бинхао, и мать, Цуй Хун, были разведчиками, за ними пришли два месяца назад.

Сяобин рассказал, что в тот день, когда их арестовали, он у подъезда ждал Фан Юна, чтобы обменять медный крючок на стеклянный шарик с желтым центром. Он видел, как несколько взрослых писали лозунги на стене гаража. Сперва на стену приклеили большой лист бумаги и принялись выводить на нем иероглифы, снизу вверх. Сначала «Долой псов-шпионов ЦК». Сяобину это показалось странным, а потом к надписи добавили иероглиф «цяо». Он не сообразил, что этот иероглиф имеет какое-то отношение к нему, и, только когда подписали «Бин», понял, что это имя отца, а увидев «цуй», догадался, что это его мама. Дописав имена его родителей, взрослые перечеркнули их красным. Он говорил, что ни о чем особенном в тот момент не думал, только забыл, что договаривался поменяться с Фан Юном.

А когда собрался пойти домой, увидел, что младшая сестра смотрит из окна во двор.

— На лице ни кровинки. — Пока он это рассказывал, рука все время оставалась в кармане. — С того дня она ни разу не выходила из дома, мы с ней очень близки. Когда она была маленькая, сказала такую глупость: говорит, вырасту и выйду за тебя замуж, ну что за ерунда. Но я это запомнил, хоть такое и нельзя говорить, ты сам знаешь, но я навсегда это запомнил, ведь она моя сестренка, она для меня самое главное, понимаешь?

Мы по ошибке пришли в первое отделение сберкассы, нам сказали, что нужно идти во второе. Я немного жалел, что пошел с ним, его ящерицы оказались не такими удивительными, как мне рассказывали.

Я спросил:

— Где сейчас твои родители?

— Не знаю, наверное, умерли: в кино разведчики всегда умирают в конце.

— Они правда шпионы?

— Наверное; я помню, они все время что-то обсуждали. Они ездили в СССР, привезли оттуда приемник, электропатефон и скрипку для моей сестры. Когда приезжали советские специалисты, они заходили к нам, у нас есть фото, где меня обнимает крупный высокий мужчина в костюме западного образца. Я помню, что от него пахло алкоголем, как посмотрю на это фото, сразу вспоминается этот запах. Он дал мне русское имя — Василий, но я к нему так и не привык. Мне всегда казалось, что, обнимая меня, он думает о другом мальчике, которого тоже зовут Василий.

Со второго раза у нас получилось правильно заполнить квитанцию на снятие денег. Человек в окошке спросил:

— Все снимать?

Сяобин ответил, что все. Опять спросили, почему не пришел никто из взрослых, раз сумма такая большая. Он ответил, что никто не смог прийти. Взяв пятьсот юаней с процентами, он тоже засунул их в правый карман штанов. На обратном пути я шел рядом с ним и с этой кучей денег, думая, что за все утро не получил ничего, а он обменял такую маленькую книжку на столько денег.