Дэвид Гилмор - Лучшая ночь для поездки в Китай

На следующий день я пошел на ее похороны. Не знаю почему, у меня было такое чувство, что я должен. Было унылое, затянутое облаками, послеполуденное время, снег лежал унылыми могильными холмами. Можно было разглядеть первые черные пятнышки на вершинах сугробов. Подтверждение, что под ними прячутся куда худшие вещи. Я ехал в такси и смотрел по сторонам. Никогда раньше не замечал, как много в городе маленьких детей. Небольшие комочки зимних комбинезонов появлялись то там, то здесь, держась за папин палец или глядя в сугроб. Родители подталкивали их. Одна женщина вела своего годовалого малыша за помочи.

Я вошел в церковь как раз перед тем, как началась служба. Снаружи была горстка народу, многих я не видел со времен университета; они стали старше, бледнее, серее и толще. Казалось, каждый важная шишка, но, может быть, это был просто свет. Этот плоский, бессолнечный свет зимы делал их похожими на персонажи из фильма Бергмана. Поглядывающих в окно церкви, ожидающих Бога.

Я увидел Джонни Коттона. В колледже он пьянствовал от души, и по его брюшку, по его красным глазкам было понятно, что он все еще не бросил этой привычки. Он с подлинной сердечностью пожал мне руку и дважды произнес мое имя густым басом. Было время, когда Джонни, симпатичный молодой актер, работал по всему городу. Он сказал мне как-то вечером в баре, в его голосе звучал намек на смущение: «Я собираюсь стать большой звездой, Роман. Я собираюсь стать чертовски большой звездой». Он закончил тренировкой бойцовых собак на Западном побережье, собственная компания, он сказал. Он не оборонялся — ни капельки. Теперь он вернулся в город, немножко занимается сухой кладкой, так кое-что, чтобы занять время. Он не знал о моем сыне, и я ему не сказал. Хороший парень, но полагаю, не слишком увлекается чтением газет.

Я подошел к Джереми Ф. Я знал его со времен работы на общественном телевидении; высокий, элегантный, сильно за пятьдесят, выглядит как Филип Рот. Что бы ни происходило, Джереми всегда был на вершине. Смена правительства, смена партийного лидера — он всегда был нужной стороне. Люди, которые им восхищались, говорили, что он — словно канадская королевская семья. Его присутствие, его стиль. Для людей, которые любили его немного меньше, он был «аппаратчик».

— Мне так жаль, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. И в эту секунду я понял, как ему удалось сделать такую блестящую карьеру. Потому что он именно это и имел в виду. Ему было жаль. Не имеет значения, что он забудет обо мне через десять минут и насладится дорогим ленчем. — Позвоните мне, — сказал он. — Я к вашим услугам.

Я сказал: конечно. Я тоже это имел в виду, даже если знал, что, если позвоню ему в офис, его там не будет, секретарша запишет мое имя и он никогда мне не перезвонит. Потому что я не имел для него никакой ценности. Это не было личное. Просто в дне так много часов — и примерно столько же полезных людей, которых можно в них запихнуть.

Всю службу я смотрел и смотрел на толпу, туда и сюда, словно коп, который едет через город. Хотя что я хотел высмотреть? Зачем я здесь? Дочь-подросток Клэр подошла к алтарю к самому краю и обратилась к пастве. За ней, уровнем ниже, стоял моментальный снимок ее матери, тот самый, что в газете, когда ей было меньше тридцати. Дочь была хорошенькая, ее щеки пылали красным цветом жизни. Она прочла письмо к своей матери. Некоторые плакали. Вытирали глаза и глазели снова. Я продолжал смотреть в толпу. Юная девушка сказала: «И, мамочка, я обещаю, что буду помнить, какая ты была красивая. А не то, как ты выглядела, когда умирала». Хотя это было довольно откровенно, мне показались несколько странными такие слова для похорон.

Позже, выйдя из церкви, я снова подошел к Джереми Ф. Как мужчина к мужчине, словно мы оба страдали каждый на свой лад, но не делали из этого много шума.

Я сказал:

— В самом деле.

Он сказал:

— В прошлом году я был на похоронах Ларри Эпштейна. Вы знали Ларри?

— Политик.

— У него двое детей, и оба говорили речь. Это было что-то. — Он говорил так, словно это было соревнование, у кого будут самые печальные похороны. Очевидно, Ларри выигрывал.

Я сказал:

— Я уже ухожу, — и пожал ему руку и даже потом колебался, гадая, не следовало ли немного задержаться, поговорить. Меня тревожило, что даже в таких обстоятельствах я беспокоился о том, чтобы нравиться людям, о том, произвожу ли я на них хорошее впечатление, будут ли они хорошо говорить обо мне, когда я скроюсь с их глаз долой.

Я приехал в тот вечер домой, переступил через маленькую красную сандалию и пошел в спальню. В комнате было темно, красный уголек мерцал у изголовья кровати.

— Почему ты не покончишь с собой? — сказала она.

— Тогда мы никогда его не найдем. Несколько часов спустя запах сигаретного дыма поднял меня с кушетки. М. стояла надо мной, силуэт на фоне окна. Темно-синие сумерки после заката.

— Почему ты продолжаешь это твердить? — спросила она.

— Что?

— Что ты его найдешь.

— Потому что найду.

Одну секунду она осознавала это. Можно было чувствовать, что у нее разрывается сердце.

— Не смей шутить со мной, Роман, — неуверенно произнесла она.

— Я не шучу.

— Ты думаешь, мы его найдем?

— Да, мы его найдем.

— Но где он?

— Кто-то забрал его Кто-то увидел его на крыльце и забрал.

— Ты думаешь?…

— Да!

— Ты думаешь, если они забрали его, то забрали, чтобы защитить?

— Да.

— Значит, они будут добры к нему?

— Я в этом уверен.

— Но люди делают такие плохие вещи, Роман.

— Не все люди.

Она стояла, держа ладонь чашечкой под сигаретой, чтобы пепел не упал на ковер.

— Это правда. Не все люди плохие. — Она подумала, потом сказала: — Но, если они не плохие люди, почему они не вернут его?

— Они не знают нас.

— Разве они не видят, как мы страдаем?

— Может быть, они не смотрят.

— Правильно, — сказала она. — Может быть, они не смотрят. — Потом она пошла наверх, все еще держа руку под сигаретой.

В ту ночь мне снова приснилась мама. Мы шли с ней по главной улице мокрого карибского городка. День. Должно быть, было время ленча, улицы были полны, мужчины кружили вокруг в белых рубашках и брюках, мальчишки продавали сигары, выстиранное белье свисало с балконов над головой. На маме была мягкая шляпка, которая шла ей, и солнечные очки. Загорелая, как всегда.

— Ты видишь белое здание? — сказала она. — Там живет Эрнест Хемингуэй.

— Правда?

— Ты удивлен.

Я сказал:

— Я ожидал чего-нибудь более продуманного.

— Это очень простое место, — сказала она, как бы подтверждая реальность. — Белая комната с белыми стенами, смотрит на гавань. Хочешь зайти?

Я колебался.

— Может быть, он работает.

— Он привык, что к нему приходят люди. — Она посмотрела на меня с прохладцей. — Ты не очень любопытный парень, да, Роман?

— Я здесь не для этого, мама.

— Нет?

Я сказал:

— Есть кое-что, что я хочу спросить у тебя.

— Угу.

— Есть ли в городе кто-то новый?

— Конечно.

— Кто-нибудь, кого я знаю?

— Ты слишком осторожен, дорогой мой, — сказала она. — Это тебе не идет. — Она остановилась под красным тентом бара и заглянула внутрь. Коренастый мужчина в белой рубашке без рукавов открывал бар, расставляя столы и стулья.

Я сказал:

— Мама, можешь ты послушать меня секундочку?

— Я слушаю. Слушаю.

Я сказал:

— Я ищу свою старую подружку. Короткие волосы. Не очень высокая.

— Как ее зовут?

— Клэр Инглиш, — сказал я.

— Твоему отцу тоже нравились невысокие женщины. Иногда я думала, что ему следовало жениться на кукле.

— Она здесь?

— Она вызвала некоторую суматоху, когда сошла с автобуса. Всё мужчины. Но у меня нет ни малейшего представления, где она остановилась.

— Но ты уверена, что она здесь?

— Да, хотя я с ней еще не встречалась, если ты это имеешь в виду. — Она обмахнулась рукой, словно веером. Помахала низенькому человеку на другой стороне улицы. — Только не говори мне, что ты забыл, кто это, — сказала она.

— Кто?

— Это — Джерри Маллоу.

— Он отлично выглядит.

— Здесь можно делать все, что угодно, Роман. Вопрос только в том, чтобы вовремя перестать задавать вопросы. — Она снова заглянула в тень бара. — Давай зайдем на минутку, Роман. Что-то у меня слабость. И так приятно посидеть, пока не началась музыка. После этого, господи боже, ты едва можешь услышать собственные мысли.

— Кто-нибудь еще был в автобусе?

— Что? — Она была уже на пути в бар.

— Еще кто-нибудь был в автобусе вместе с Клэр Инглиш?

— Они не приезжают на автобусе, милый. Эти дни давно прошли.

— Но подожди, мама, подожди еще немножко.

— Нет, дорогой, я просто не смогу больше вынести ни секунды этой жары.