Питер Кэри - Кража

Необходимости в любезном прощании не было. Я молча отвязал трос и двинул обратно в сарай, даже не оглянувшись.

Вернувшись в студию, я сверху увидел, что незваная гостья не убралась восвояси, а шагает через двор — туфли на высоких каблуках она держала в руках — и направляется к моему дому.

Обычно в это время дня я работаю, и пока гостья приближалась, я точил карандаши. Рев реки отзывался у меня в ушах, как гул крови, и все же я слышал, как ее ноги ступают по деревянным ступенькам, словно крылышки бабочки трепещут на стыках.

Она позвала, однако ни Хью, ни я, не откликнулись, и она двинулась дальше, по крытому проходу между домом и студией, шаткому коридорчику, подвешенному в десяти футах над землей. Может, она собиралась постучать в дверь, но вдоль внешней стены студии вел еще один мостик, очень узкий, как трап корабля, так что она возникла перед открытыми воротами на фоне просвечивающего шелка, а река гудела у нее за спиной.

— Прошу прощения, это снова я.

Все мое внимание сосредоточилось на карандашах.

— Нельзя ли от вас позвонить?

Тут вернулось электричество, ярким потоком света затопив студию. За тонким шелковым занавесом — стройный силуэт блондинки. Перепачкалась в грязи почти до красивых коленок.

— Крепкая работа, — сказала она.

— Входить нельзя.

— Не беспокойтесь. Я не занесу грязь в студию.

Потом я сообразил, что подобную фразу вряд ли мог произнести профан, однако в тот момент меня больше занимало другое: эта женщина явилась не за тем, чтобы купить дом, она очень хороша собой, и ей нужна моя помощь. Я повел ее обратно по подвесному коридору в «скромный дом» Жан-Поля, где все помещения сводились к главной кухне с квадратным столом из черного тасманского дерева, который он напоследок велел мне протирать каждое утро. Теперь столик сделался куда более красочным, чем при последней встрече с Жан-Полем: желтый кадмий и ярко-алый, карри, вино, говяжий жир лежали на нем слоями, отчасти прикрытые урожаем тыкв и кабачков — мне пришлось раздвинуть пузатых в поисках телефона.

— Гудка нет, — сказал я. — Скоро починят, наверное.

Хью зашевелился у себя в спальне. Тут я вспомнил, что его пес утонул. Напрочь забыл об этом.

Гостья оставалась по ту сторону двери, затянутой сеткой от мух.

— Прощу прощения, — повторила она. — У вас тут дела поважнее.

Она промокла насквозь, короткие светлые волосы свалялись, как перышки чуть было не утонувшего цыпленка.

Я распахнул дверь.

— В этой части дома пачкать разрешено, — пригласил я. Она медлила на пороге, поеживаясь. Положить бы ее в картонную коробку перед очагом, согреться.

— Вам стоит принять горячий душ и переодеться в сухое.

Это было весьма пикантное предложение. Видите ли, ванная Жан-Поля располагалась на заднем балконе, и мы, мужики волосатые, повадились принимать душ, не прикрываясь от ревущей реки и гнущихся дерев ничем, кроме сквозящей сетки. Самое приятное в нашем изгнании. Намывшись, мы залезали в японскую деревянную бочку и варились в кипятке докрасна, словно раки, даже когда — как в подобный день — дождь молотил по лицу.

Со стороны дома, у наружной лестницы, смахивающей на пожарную, имелись полотняные маркизы, которые я и опустил. И вручил женщине одно чистое полотенце, сухую рубашку и саронг.

— Если решите окунуться в ванну, намыливаться не полагается, — предупредил я.

— Домо аригато, — откликнулась она. — Я умею себя вести.

«Домо аригато»? Мне потребовалось полгода, чтобы выяснить, что это значит. Следовало бы рассказать Хью о несчастном щенке, но сейчас его вопли совсем ни к чему. Я вернулся к заваленному тыквами столу и тихонько, словно мышка, опустился на скрипучий стул. Она приехала к Дози Бойлану — к кому же еще? Других Бойланов в округе нет, а проехать через вышедший из берегов ручей в этой прокатной машине не выйдет. Что бы такое приготовить на ужин?

Надеясь, что Хью проспит подольше, я так и сидел, почти не шевелясь, за столом все время, пока она купалась — один только раз поднялся, взял тряпочку и крем и принялся отчищать ее «Маноло Бланики». Можете себе представить? Только за последний год супружеской жизни я оплатил, должно быть, пару дюжин таких туфель, но впервые держал их в руках, и меня потрясла непристойная податливость их кожи. В печи «Рэйбёрн» потрескивали и оседали дрова. Если кому показалось, будто я уже что-то прикидывал, позвольте вас разочаровать: я, блядь, понятия не имел, что я такое делаю.

2

Когда раздвижная дверь в ванной негромко, однако настойчиво щелкнула, я убрал туфли под стол и засуетился, начал собирать грязные тыквы, выставлять их на переднюю веранду. И все равно не мог не заметить, как она вошла, как моя рубашка из «Кей-марта» обвисла на изящных плечах, как мягко оттеняет серый воротник розовое после купания горло.

Я протянул ей трубку.

— «Телеком» снова в деле. — Резковато. Мне и раньше говорили: трезвый я не слишком-то обаятелен.

— Замечательно, — отозвалась она.

Бросив полотенце на деревянный стул, она торопливо прошла на переднюю веранду. Поверх настойчивой дроби дождя я слышал внятную американскую распевку и представлял себе старые деньги, Новую Англию — что еще может себе представить австралиец по кинофильмам. На самом-то деле я понятия не имел, кто она такая, — может, Отравительница Хильда из Ложки-Вилки, Северная Дакота.

Я принялся резать здоровенную тыкву — красивую, огненно-рыжую с пятнами коричневой ржавчины и влажной потайной пещеркой ярких и скользких семян, которые я сбросил в ящик для компоста.

С веранды слышалось:

— Хорошо. Да. Вот именно. Пока.

Она вернулась, взбудоражено взлохматила волосы.

— Говорит, ручей поднялся выше большой скалы. — «Ро-очей» произносила она. — Говорит, вы знаете, что это значит.

— Это значит, придется подождать, пока «ро-очей» войдет в берега.

— Я не могу ждать, — возразила она. — К сожалению.

Меня так и подмывало ответить: «Извините, блядь, мисс, но что я могу сделать с ручьем?» — но тут между нами вклинилось вечно простуженное сопение Хью. Грузный, шесть футов и четыре дюйма ростом, опасный с виду, он молча заполнил собой проход. Штаны хоть надел, однако прическу жевали коровы, и бритьем он пренебрег. Женщина стояла в трех футах от него, но братец поверх ее головы обратился ко мне:

— Где хренов щен?

Я стоял по другую сторону печки, укладывал тыкву и картошку на противень, руки все в оливковом масле.

— Это Хью, — представил я его. — Мой брат.

Хью осмотрел гостью с головы до пят, обычным своим взглядом — кто не знает Хью, может испугаться.

— Как тебя звать?

— Я Марлена.

— Ты когда-нибудь, — заговорил он, выпячивая толстую нижнюю губу и сложив здоровенные ручищи на груди, — ты когда-нибудь читала такую книгу: «Волшебный пудинг»?[9]

Господи, только не это, мысленно взмолился я.

Она снова взлохматила волосы.

— Вообще говоря, Хью, читала. Два раза.

— Ты американка?

— Это трудно сказать.

— Трудно сказать. — Его волосы (он стриг их собственноручно) торчали над ушами, он казался свирепым и фанатичным, монах-отшельник. — Но «Волшебный пудинг» ты читала?

Теперь она полностью на нем сосредоточилась.

— Да. Да, я его читала.

Хью коротко глянул в мою сторону. Я его понял: сейчас он занят делом, но про собаку не забыл.

— Кто, — задал он следующий вопрос, уставившись карими очами на иностранку, — кто из персонажей понравился тебе больше всех?

— Все четверо, — поддавшись его очарованию, отвечала она.

— Правда? — усомнился Хью. — Четверо?

— Включая пудинг.

— Ты и пудинг посчитала!

— Но мне нравятся все рисунки. — Она положила, наконец, трубку на стол и всерьез занялась волосами. — А похитители пудинга просто изумительны.

— Шутишь, что ли? — Братец ненавидел похитителей пудинга. Он то и дело громко и страстно возмущался тем, что не может добраться до опоссума и врезать ему по морде.

— Не сами персонажи, — она запнулась — но рисунки. По-моему, это лучшее, что сделал Линдсей.

— О да, — смягчился Хью. — Видели мы хреновы рисунки Линдсея. Господи ж боже!

Какое-то срочное дело подгоняло ее, но она пока о нем забыла.

— Хочешь знать, кто из людей мне нравится из «Волшебного пудинга»?

— Хочу.

— Сэм Размахай.

— Но ведь он не человек.

— Да, он пингвин, но зато очень добрый, мне кажется.

Еще одна из немногих, обычно невезучих, людей, которые пытаются «поладить с Хью».

— А у тебя кто любимый? — улыбнулась она.

— Прилипала Билл! — выкрикнул он взволнованно и выскочил в проход, запрыгал вокруг стола, боксируя с невидимым противником: — «Лапы вверх, лапы вверх, трусливые похитители пудинга!»