Сволочь - Юдовский Михаил Борисович

— Интересно бы на нее глянуть.

— Наглядишься еще. Только поосторожней с нею — она психованая.

— Еще бы. С такой нервной профессией…

— Дубина! Не Люсьена психованая, а леопардиха. Хотя. Люсьена тоже. Пошли в буфет.

В буфете мы заказали по чашке кофе, а я, поскольку мне не предстояло выступать, взял еще и рюмку коньяка. До начала оставалось около часа. Друзья мои, допив кофе, ушли готовиться. Я пропустил еще пару рюмок, выкурил сигарету и направился в зрительный зал. Там уже сидело несколько человек — видимо, как и я, из числа приглашенных, а на сцене в эффектном черном платье с подколотой к нему багровой шалью стояла Люсьена Тамм, нежно возложив ладонь, крепко сжимающую поводок, на загривок пятнистой, внушительных размеров леопардихи. На безопасном расстоянии от обеих расположился фотограф, нацелив на укротительницу и ее питомицу объектив камеры.

— Спокойно, Зосенька, спокойно, — ласково, но твердо приговаривала Люсьена Тамм. — Пора бы уже привыкнуть к подобным знакам внимания.

Не знаю, коньяк ли мне ударил в голову или что-то другое, но дальнейшие мои действия значительно опережали мои мысли. Я взобрался на сцену и направился к Люсьене и Зосеньке.

— Позвольте сфотографироваться с вами на память, — галантно произнес я, кладя свою руку на загривок леопардихи рядом с рукой Люсьены.

Сонная с виду леопардиха оказалась вполне адекватным животным. Она повернула ко мне пятнистую морду, на которой было написано полнейшее изумление, и посмотрела мне в глаза. В следующую секунду я увидел перед собой два вспыхнувших рубина. Какой-то инстинкт отшвырнул меня назад, и я полетел вниз с полутораметровой сцены. В нескольких сантиметрах от моего носа просвистела, рассекая воздух, звериная лапа с выпущенными когтями. Приземлился я довольно удачно — на ноги, но, не удержав равновесия, покачнулся и сел на пол. На мгновение все оцепенели. Затем раздался голос Люсьены:

— Спокойно, Зося. Зося, спокойно!

Леопардиха пришла в себя и снова погрузилась в полусонное состояние. Не выпуская поводка, Люсьена приблизилась к краю сцены.

— Ты идиот? — спросила она.

— Попробуйте угадать, — ответил я, смахивая со лба внезапно выступивший пот.

— Не вижу повода гадать. Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— И никакого желания дожить до двадцати пяти?

— С чего вы взяли?

— С того, что хватать за шею взрослого леопарда — не лучший способ прожить долгую и счастливую жизнь. Советую пойти в буфет и выпить полный стакан коньяку.

— Я уже выпил.

— Забудь, милый. Тот коньяк, что ты выпил, уже полминуты, как не в счет.

— А можно я две порции закажу?

Лицо Люсьены изобразило недоумение.

— Хоть десять, — сказала она. — Я-то тут причем?

— Одну я для вас.

— Мальчик, — сказала Люсьена, — не морочь мне голову. У меня, если ты забыл, через полчаса выступление.

— А после выступления?

Люсьена покачала головой и усмехнулась.

— Удивительный все же тип. Ты доживи сперва до окончания концерта, в чем я, скажу тебе честно, слегка сомневаюсь.

— А если доживу?

— Вот тогда и поговорим. И имей в виду: если ты еще хоть раз подойдешь к моей Зосе, я не стану ей особенно мешать.

Люсьена Тамм выступала во втором отделении. Во время антракта я сбегал в подземный переход, где торговали цветами, вернулся с букетом багровых, под цвет ее шали, роз и, держа их на коленях, уселся на единственное свободное место в первом ряду. Спустя минуту ко мне подошел мужчина лет сорока с растрепанной бородой и встревоженными глазами.

— Прошу прощения, — сказал он, — но это мое место. Я тут сидел в первом отделении.

— Я вам верю, — кивнул я. — Вы тут сидели в первом отделении, а я посижу во втором. Так будет справедливо.

Видимо, у этого человека были иные представления о справедливости, потому что мой ответ совершенно его не удовлетворил.

— Молодой человек, — нервно проговорил он, — прекратите хамство и освободите мое место.

— Неужели я веду себя по-хамски? — растерялся я. — Извините. Мне это, честное слово, не свойственно. Но обстоятельства сложились так, что мне, хоть тресни, надо сидеть в первом ряду. Мне, конечно, очень стыдно, я, может, всю оставшуюся жизнь буду стыдиться, но никуда отсюда не уйду.

— Вы сумасшедший? — спросил мужчина.

— Да, если это вас успокоит. Давайте вы меня еще как-нибудь назовете, и мы на этом закончим.

— А если я милицию позову?

Я вздохнул и поманил бородатого пальцем, приглашая наклониться. Он нерешительно склонился ко мне, точно опасаясь, что я в припадке безумия плюну ему в бороду.

— Понимаете, — зашептал я, — дело в том, что я «подсадной». Я должен сидеть здесь. Мы же с вами не хотим сорвать номер известной иллюзионистки. Вы теперь тоже в курсе, так что мы, можно сказать, одна команда.

— А почему меня никто не предупре…

— Тише! — прошипел я. — Зачем же вы на весь зал афишируете магические секреты? Или вам в самом деле неймется сорвать номер?

— Ладно, черт с вами, — пробубнил бородатый. — Безобразие какое.

Он направился прочь.

— Эй! — негромко окликнул я его.

Бородатый обернулся. Я заговорщически подмигнул ему и поднял кулак, изобразив «рот фронт». Бородатый машинально подмигнул в ответ, потом выругался в бороду и побрел искать место в задних рядах.

За тем, что происходило на сцене, я следил рассеянно. Даже когда выступали мои друзья, я мысленно желал им поскорее закончить номер и убраться к черту. Мне не терпелось увидеть Люсьену Тамм. Наконец конферансье, сделав эффектную паузу и набрав в легкие побольше воздуха, объявил:

— Вы-ыступа-аают. несравненная Люсьена Та-аамм… и ее обворожительная помо-оощница. Зо-оося!

Под аплодисмент на сцену из полусумрака вышла Люсьена все в том же невероятном черном платье с багровой шалью. Бросив в публику взгляд избалованного демона, она плавно взмахнула подолом платья, распахнув его полувеером, словно танцующая испанка, затем резко, рассекая воздух, опустила, и рядом с ней возникла леопардиха Зося, украшенная поверх ошейника розовым бантом.

— Браво! — закричали в зале.

Я обернулся, чтобы взглянуть, кто так неистово реагирует, никого подходящего не обнаружил и вдруг понял, что выкрикнул это я. На меня косились соседи по правую и левую руку, и я мысленно велел себе выражать эмоции чуть менее бурно.

Честно говоря, номер Люсьены был скучноват, что не могло укрыться даже от меня, человека, в общем-то, далекого от иллюзионизма. Оживляла его разве что Зося, из пасти которой Люсьена вытаскивала какие-то немыслимые платки, ленты, бумажные цветы и веера. Под конец Люсьена, встав на одно колено, приподняла леопардиху и положила себе на плечи, словно роскошное пятнистое боа, изящно перекинув за спину болтающийся хвост. Зал вежливо захлопал, я вскочил, бешено рукоплеща, схватил букет, бросился к сцене и возложил цветы к ногам Люсьены.

— Опять ты? — вполголоса удивилась она.

— Я.

— И где ж ты успел раздобыть букет?

— Ограбил проезжавшую мимо свадьбу.

— Другому бы не поверила, а тебе поверю. Сядь на место, ненормальный. Зося уже нервничает.

Леопардиха, кажется, в самом деле узнала меня, но особой радости при этом не выказала. Надо полагать, что если б не присутствие хозяйки, она с удовольствием довела бы выяснение наших отношений до логического завершения. Я ретировался и, повернувшись, встретился взглядом с сидевшим в пятом ряду бородатым мужчиной, которого я нагло лишил законного места. В лице бородатого сквозило недоумение, смешанное с подозрением, что его здорово надули. Я снова подмигнул ему, он чисто автоматически подмигнул в ответ, затем рассердился на себя, скорчил гнусную рожу и показал мне кулак. Я прыснул и уселся на нечестно отвоеванное место.

До конца представления оставалось минут тридцать. Я не досидел эти полчаса, и когда свет между двумя номерами погас, ринулся, воспользовавшись темнотой, в буфет. Там было пусто, за прилавком из светлого дерева скучала, разглядывая потолок, молоденькая пухлая буфетчица в голубом чепце.