Сью Кид - Тайная жизнь пчел

Он распрямил плечи и стал еще выше.

— Вот чего я не понимаю: если ты собираешься жить у своей тети в Виргинии, то что ты делаешь здесь?

Понимать этот вопрос следовало так: Я не могу понять, что делает белая девочка в доме цветных Я вздохнула.

— Видите ли, моей тетушке Верни должны были сделать операцию. Женская болезнь. И тогда Розалин сказала: «Почему бы нам с тобой не пожить у моей подруги Августы Боутрайт в Тибуроне, пока тетя Верни не оклемается?» Не было никакого смысла туда ехать, пока она в больнице.

Он все это записал. Зачем? Мне хотелось крикнуть ему: Вы здесь не из-за меня, Розалин или операции тетушки Берни. Вы здесь из-за Маи. Она умерла, или вы еще не заметили?!

Я должна была быть в своей комнате и орошать слезами свою кровать, а вместо этого я сидела здесь, ведя с ним наиглупейшую беседу во всей моей жизни.

— И у тебя не было в Спартанбурге каких-нибудь белых людей, чтобы пожить пока у них?

Перевод: Все что угодно лучше, чем жить в доме цветных.

— Нет, сэр, к сожалению, нет. У меня было не так уж много друзей. Мне почему-то не удавалось ладить с людьми. Думаю, это потому, что у меня были такие высокие оценки. Одна женщина в церкви сказала, что я могу пожить у нее, пока тетушка Берни не выздоровеет, но потом у нее начался опоясывающий лишай, и мы решили поехать сюда.

Боже Всемогущий! Кто-нибудь, остановите меня.

Он посмотрел на Розалин.

— Откуда вы знаете Августу?

Я затаила дыхание, осознав, что мое кресло-качалка стоит теперь как вкопанное.

— Она двоюродная сестра моего мужа, — сказала Розалин. — Мы с ней поддерживали связь и после того, как муж меня бросил. Августа была единственной среди его родственников, кто понимал, каким он был убогим придурком. — Она покосилась на меня, словно бы говоря: Вот видишь? Не ты одна умеешь сочинять на ходу.

Он захлопнул свой блокнот и, поманив меня пальцем, вышел за дверь. Я вышла за ним вслед. Там он сказал:

— Послушай моего совета: позвони своей тете и вели ей приехать и забрать тебя, даже если она и не совсем здорова. Здесь живут цветные. Ты понимаешь, о чем я?

Я наморщила лоб.

— Нет, сэр, боюсь, что нет.

— Я только хочу сказать, что это противоестественно и что тебе не подобает… унижаться. Я скоро снова приду, и лучше, чтобы тебя здесь уже не оказалось. Ладно? — Он улыбнулся и положил свою непомерную ладонь мне на голову, словно мы были двумя белыми, пришедшими к тайному соглашению.

— Ладно.

Я закрыла за ним дверь. Что бы ни помогало мне до сих пор держаться — больше оно не действовало. Когда я вернулась в гостиную, я уже начала всхлипывать. Розалин обняла меня одной рукой, и я увидела, что по ее лицу тоже текут слезы.

Мы поднялись в комнату, которую она делила с Маей. Розалин стянула покрывало со своей постели.

— Давай залезай, — сказала она мне.

— А ты где будешь спать?

— Здесь, — ответила она, откидывая покрывало с постели Маи — розово-коричневое шерстяное покрывало, которое Мая сама связала. Розалин залезла в постель и вжалась лицом в подушку. Я знала, что она хочет почувствовать Маин запах.

Вы бы подумали, что мне приснится Мая, но, когда я заснула, мне явился Зак. Я даже не запомнила, что именно происходило во сне. Я проснулась, часто и тяжело дыша, и я просто знала, что мне снился Зак. Он казался близким и реальным, словно бы я могла сесть в кровати и коснуться пальцами его щеки. Затем я вспомнила, где он сейчас находится, и на меня навалилась невыносимая тяжесть. Я представила его койку с ботинками под ней, представила, как он, возможно, в этот самый миг лежит без сна и глядит в потолок, слушая дыхание других ребят.

С другого конца комнаты донеслось шуршание, и какое-то мгновение я не могла понять, где я. Находясь в полусне, я думала, что я в медовом домике, но потом до меня дошло, что этот звук издает Розалин, ворочаясь на постели. И тогда я вспомнила Маю. Я вспомнила, как она лежала в реке.

Мне пришлось встать, пройти в ванную и ополоснуть лицо. Я стояла там, в тусклом ночном свете, когда, случайно взглянув вниз, увидела красные носки, которые Мая надела на фаянсовые ножки ванны. И я не смогла сдержать улыбку. Эту черту Маи мне хотелось запомнить навсегда.

Я закрыла глаза, и в моей голове, одна за другой, стали возникать картины. Я увидела ее спиралевидные косички, искрящиеся под струей воды из шланга, ее пальцы, ломающие крекеры, трудящиеся, чтобы спасти жизнь единственному таракану. И ту шляпу, что она надевала в тот день, когда мы танцевали конгу с Дочерьми Марии. Но больше всего мне виделось пламя любви и страдания, которое столь часто озаряло лицо Маи.

В конце концов оно ее и сожгло.

После вскрытия, после того, как полиция официально зарегистрировала ее самоубийство, и после того, как в похоронном бюро Маю привели в порядок, она вернулась в розовый дом. Рано утром в среду, пятого августа, на подъездную дорожку въехал черный катафалк, и четверо мужчин в темных костюмах подняли гроб с Маей и перенесли его в гостиную. Когда я спросила Августу, зачем гроб занесли в дом, она ответила:

— Мы будем сидеть с ней, пока ее не похоронят. Я этого не ожидала, поскольку в Силване все, кого я знала, везли своих умерших близких из похоронного бюро прямо на кладбище. Августа сказала:

— Мы будем сидеть возле нее, чтобы хорошенько с ней попрощаться. Это называется бдением. Иногда до людей не сразу доходит, что такое смерть, и они не могут как следует попрощаться. Бдение поможет нам это сделать. Если покойник будет находиться в гостиной, это, несомненно, донесет до нас смысл смерти.

Было странно осознавать, что в доме мертвец, но если это поможет нам с ним попрощаться, тогда ладно, это я понимаю.

— Мае это тоже поможет, — сказала Августа.

— Поможет Мае?

— Ты знаешь, что у нас всех есть душа, и, когда мы умираем, она возвращается к Богу. Но никто не знает, сколько это займет времени. Может, это займет долю секунды, а может, неделю или две. Но в любом случае, когда мы будем сидеть с Маей, мы будем говорить: «Все нормально, Мая, мы знаем, что здесь твой дом, но теперь ты можешь идти. Все будет в порядке».

Августа попросила мужчин подкатить гроб, стоящий на специальном столике на колесиках, к скульптуре Нашей Леди в Оковах, и снять крышку. Когда люди из похоронного бюро уехали. Августа и Розалин подошли к гробу и посмотрели на Маю, а я все не могла решиться. Я бродила вокруг, изучая себя в каждом зеркале, но тут к нам спустилась Июна с виолончелью и начала играть. Она сыграла «О, Сюзанна!», чем заставила нас улыбнуться. Ничто не поможет вам расслабиться лучше, чем небольшая шутка во время бдения. Я подошла к гробу и встала между Августой и Розалин.

Это была все та же старая добрая Мая, не считая того, что ее кожа туго обтягивала лицевые кости. Под ярким светом лампы она буквально сияла. На ней было ярко-синее платье, которого я ни разу не видела, с перламутровыми пуговицами и овальным вырезом, и ее голубая шляпа. Мая выглядела так, словно в любую секунду могла распахнуть глаза и улыбнуться.

Эта женщина легко могла научить мою маму любым возможным способам избавиться от тараканов, не ссорясь с ними. Я на пальцах сосчитала дни, прошедшие с тех пор, как Мая рассказала мне, как моя мама здесь жила. Шесть. Но мне казалось, что прошло шесть месяцев. Мне все еще нестерпимо хотелось рассказать Августе все, что я знала. Думаю, я могла бы поговорить с Розалин, но я хотела рассказать именно Августе. Лишь она знала, что все это значит.

Стоя возле гроба, я взглянула на Августу и ощутила мощный позыв рассказать ей все прямо сейчас. Выпалить ей в лицо: Я не Лили Уильямс, я — Лили Оуэнс, и та женщина, что здесь жила, была моей мамой. Мая мне рассказывала. И тогда бы все тайное стало явным. И пускай случатся любые ужасные вещи. Когда я вновь посмотрела на Августу, она вытирала с лица слезы, ища в кармане платок, и я подумала, что будет крайне эгоистично вылить все это в ее чашу, когда она и без того была до краев наполнена скорбью.

Июна играла с закрытыми глазами, играла так, словно от нее зависело, попадет ли Мая на небеса. Вы в жизни не слышали подобной музыки — она заставляла нас верить, что смерть была лишь входом в иной мир.

Августа и Розалин в конце концов сели, но я, оказавшись у гроба, обнаружила, что отойти от него не так-то просто. Руки Маи были скрещены на груди, как сложенные крылья, — эта поза казалась мне не слишком лестной. Я взяла ее за руку. Рука оказалась холодной, как воск, но мне было все равно. Надеюсь, в раю ты будешь счастливее, сказала я ей. Надеюсь, тебе там больше не понадобится никакой стены. А если ты увидишь Марию, Нашу Леди, скажи ей, что мы знаем, что Иисус — главный среди всех, но мы делаем все, что можно, чтобы память о ней не угасла. Мне почему-то казалось, что душа Маи парит в углу комнаты под потолком и слышит каждое мое слово, хотя я ничего не произносила вслух.