Макар Троичанин - Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 2

- А зачем? Зачем это беспрерывное преодоление?

Вот этого он не знал.

- Нет, Володя, смею вас уверить, что вы ошибаетесь. Жизнь – это любовь.

Для него это красивое определение ничего не значило: его никто не любил, и он – тоже.

- Не только любовь между мужчиной и женщиной, но и любовь посильнее – к детям, к родителям, а также – к людям, к животным, к природе, ко всему, что заставляет громче биться сердце. Любовь – это жизнь, и – наоборот. Так просто и понятно.

«Живут и без любви», - подумал Владимир о себе, а она, словно подслушав, категорически отмела его старческое брюзжание.

- Нет любви – нет и жизни. Остаётся простое прозябание, бессмыслица. Зачем понапрасну коптить ясное небо? Лучше смерть и избавление от мук.

Для него смерть была просто чёрный мрак и ничего более.

Они так же, как с Мариной в прошлый раз, подходили к зданию НКВД по противоположной стороне улицы.

- Сколько нам ещё терпеть? – с натугой, тяжело дыша то ли от усталости, то ли от волнения, спросила Горбова.

- Минут 15-20, - сухо ответил Владимир, - сейчас без четверти шесть.

- У вас хорошие глаза? Отсюда вы его увидите?

- Увижу.

- Тогда давайте походим здесь помедленнее у забора, чтобы не мешать людям.

Она отпустила его руку, и они пошли, пропуская увеличивающийся поток пешеходов, вдоль забора из нетёсаных досок и горбыля, отгораживающего строящиеся здания, медленно приближаясь к кратчайшей прямой от входа с белыми колоннами и пока ещё не потревоженной дубовой дверью. Дошли до памятной газетной витрины, постояли около неё, будто заинтересовавшись печатными новостями. Владимир всё время искоса посматривал на жёлтую массивную дверь, торопя время и смершевца, всё сильнее нервничая и проклиная себя за то, что дал втянуть в непонятную опасную затею Горбовой.

Убив часть времени у витрины, они двинулись дальше, оставляя злополучное здание за спиной, и остановились метров через 50 у газетного киоска, так же бездумно разглядывая выставленные за стеклом журналы, открытки, литографии, конверты, значки, марки и ещё что-то, а потом повернули назад.

И вовремя!

- Вот он! – неожиданно хрипло произнёс Владимир, увидев сквозь мелькающих пешеходов знакомую фигуру и морду смершевца, появившегося из дверей в числе первых, спешащих покинуть бело-жёлтое учреждение.

- Не ошибаетесь? – строго и глухо спросила Горбова.

- Он, - подтвердил Владимир.

Любовь Александровна повернулась к нему, неожиданно сильно притянула его голову поднятыми руками, больно стукнув тяжёлой сумочкой по плечу, расцеловала в губы, внимательно всмотрелась в его отстранённые глаза, сказала мягко, по-матерински, слегка дрогнувшим голосом:

- Счастья вам, Володя. Не поминайте лихом.

И, резко повернувшись, пошла, наискосок пересекая тротуар и твёрдо постукивая каблуками туфлей так, что ему этот стук казался сильнее всего шума улицы. Ступила на запретный для простых смертных необозначенный переход через проезжую часть и заторопилась, лавируя между негодующе сигналящими машинами, к тому, кого хотела страстно и давно увидеть.

Торопиться ей надо было. Около смершевца, подошедшего к краю своего тротуара, резко затормозив, остановилась высокая и неказистая чёрная русская «эмка». Он наклонился и о чём-то разговаривал через окно с сидящими внутри, потом выпрямился, обошёл машину сзади и открыл заднюю дверцу, когда его, очевидно, окликнули. Смершевец недоумённо повернулся к Горбовой, держа дверцу приоткрытой, а Владимир, глядя на быстрое и решительное приближение женщины к машине и на не колышущуюся сумочку в её руке, мгновенным озарением понял, что сейчас произойдёт, и непроизвольно отступил за угол газетного киоска.

Понял и тот, к кому она торопилась. Даже отсюда, из-за киоска, Владимир увидел, как у палача отвисла нижняя губа, лицо расплылось и побледнело. А Горбова уже открыла свою сумочку, в лучах заходящего солнца блеснул никель, она подняла руку и с трёх шагов всадила две пули в голову тому, кому пришла посмотреть в глаза. Простреленная голова дважды дёрнулась, откинутая свинцом назад, безмозглое туловище начало опадать и заваливаться внутрь машины, а Горбова помогла ему в этом, выпустив вслед ещё три пули. Потом, не медля, повернула блеснувший ещё раз пистолет к себе, приставила точно к сердцу и выстрелила в последний раз. Резко пошатнувшись от удара и изогнувшись в пояснице, она, выронив блестящее орудие двойного убийства, с поворотом на подкосившихся ногах упала боком на мостовую, раскинув руки в стороны, перевернулась на спину и застыла.

В голове Владимира сильно и быстро пульсировала кровь. Ему надо было бежать, чтобы кто-нибудь не опознал и не указал на него как на спутника мёртвой террористки, а он стоял, глядел, не в силах сдвинуться с места, потрясённый до глубины души сильным мужским поступком слабой больной женщины, которую когда-то он воспринял ветреной красоткой, а совсем недавно – вздорной бабой с болезненным капризом увидеть глаза палача семьи. Поистине русская женщина непредсказуема и таинственна.

Когда всё кончилось, из машины выскочили трое в форме с малиновыми петлицами и, подбежав к Горбовой, начали… -  нет, не поднимать её, не определять, жива или нет, - а пинать и топтать хорошо начищенными хромовыми сапогами, вымазывая их кровью, пульсирующей из пулевой раны и стекающей из разбитого твёрдыми подошвами в кровяную маску лица. Стервенея, они забыли про всё: и про людей, которые с ужасом и болью смотрели с тротуара, пока выскочившие из здания на выстрелы новые малиновые чины не стали грубо гнать их прочь, награждая, не церемонясь, ударами слишком любопытных и сопротивляющихся; и про того, кто упал внутрь машины и истекал там своей поганой гадючьей кровью; и про то, что они всё же люди, а не звери, хотя в этом Владимир совсем не был уверен.

Не досмотрев средневековой экзекуции, он ушёл и не помнил, как добрался до дома Лиды, всё время отгоняя видение мелькавших кроваво-чёрных сапог.

- Где она? Что с ней? – вскрикнула Лида, увидев его посеревшее застывшее лицо и расширенные ужасом глаза.

Не отвечая и не спрашивая разрешения, он прошёл, словно не видя и не слыша хозяйки, на кухню, тяжело опустился на стул около обжитого стола, положил на него сжатые в кулаки руки, а на них уставшую отяжелевшую голову.

- Скажите же что-нибудь, Володя! – молила хозяйка, надеявшаяся, что подруга оказалась в больнице.

Владимир поднял на неё помутневшие от боли в висках глаза и тяжело выронил, еле двигая онемевшим языком:

- Её убили.

Лида осела на стул и исказившимися от недоумения и жестокого известия глазами смотрела, ожидая разъяснения.

Собравшись с духом, он коротко рассказал о смерти Любови Александровны, умолчав о заключительной сцене. Лида разрыдалась, елозя мокрым лицом по обнажённым рукам на столе, а он деревянно встал и пошёл за своим чемоданом. Если бы не чемодан, он, наверняка, не пришёл бы сюда опять, не решился. Кое-как затолкав в него, не разбирая, мешок и заперев чемодан на висячий замочек, приобретённый там же, на базаре, он поднял свой деревянный тайник и вышел к утихшей Лиде прощаться.

Она сидела с затуманенными глазами за столом, на котором стояли недопитая ими троими бутылка водки, те же три рюмки, хлеб, недоеденная курица и два солёных желтяка.

- Помянем, Володя, - пригласила Лида к столу и сама разлила водку.

Он присел, и они молча выпили. Закусили огурцами, не притрагиваясь к курице, принадлежащей погибшей, и молчали, думая о Горбовой каждый по-своему.

- Люба-Любушка, - произнесла Лида тусклым дрожащим голосом имя помянутой. – Жила ты, не жалея себя – красиво, и умерла так же.

Владимир снова вспомнил кроваво-чёрные сапоги и стиснул зубы, боясь разрыдаться вслед за хозяйкой.

- Одна красивая ветка была на их семейном дереве, да и та, подточенная страданиями и болью, переломилась и погибла.

Обратившись к Владимиру, Лида пояснила свои слова:

- Не любила и не признавала она своих родственников.

«И мой одинокий прутик, наверное, болен», - тоскливо подумал Владимир, – «иначе не отторг бы прививки молодой веточки - Вити».

Глава 3

- 1 –

Чуть склонившись, основательно уложив локти и запястья на обшарпанную столешницу не по должности выщербленного и ободранного самодельного письменного стола, Шендерович без всякого интереса наблюдал за причудливой игрой синего гранёного карандаша, произвольно вертящегося и скользящего между его толстыми короткими пальцами, почти до ногтей заросшими тёмными кучерявыми волосами, и только изредка исподлобья, из-под жгуче-чёрных нависших бровей, бросал колющие взгляды на Владимира, сидящего сбоку стола прямо, независимо и свободно.

В этом парне ему всё не нравилось, и он никак не мог понять, почему не отфутболил его сразу, ещё в первый приход. Неужели из-за золотых вещиц? Или сработала какая-то другая подспудная мыслишка? Получить всё и уж тогда избавиться? Бывает же любовь с первого взгляда, почему бы не быть такой же и неприязни. Между ними она возникла сразу, с первого взгляда и с первого слова. Часто ненависть притягивает, влечёт, связывает порой крепче, чем любовь. Так и здесь, два абсолютно несовместимых биополя упорно отталкивались, искрили несовместимые души, разжигая пламя тихой скрытой вражды, но…