Морли Каллаган - Любимая и потерянная

— Представьте себе. Вы же знаете, мистер Макэлпин, — продолжал он мягко, — ваша приятельница образованная девушка. Она прекрасно понимает, что она делает. Ей захотелось зайти с черномазым в какой-нибудь кабачок не на улице Сент-Антуан. Так почему же она выбрала именно мой? — Когда Макэлпин лишь вздохнул в ответ, он сердито повторил: — Почему? Что вы молчите, ну? Вы же поняли мой вопрос, мистер Макэлпин? Так отвечайте.

— Но ведь вы считаете, что ответ может быть только один.

— Мне хочется услышать его от вас.

— Нет, — устало сказал Макэлпин. — Незачем бередить вам душу.

— Бередить душу?

— Конечно. Вы не сможете поверить, что она пришла к вам с негром, потому что знает вас, с приязнью к вам относится и считает вас человеком без предрассудков. Может быть, ее выбор — дань уважения вашим достоинствам. Вы меня поняли, Вольгаст? — Вольгаст не перебивал его, он видел, что Макэлпин его не осуждает, наоборот, сочувствует ему и понимает, как он уязвлен. — Но эта дань неизбежно — вас ведь к этому толкает весь ход истории — воспринимается вами как оскорбление. Не спорю, Вольгаст, — сказал он. — Она бестактна. Если бы у нее была хоть капелька благоразумия. — Он вздохнул, откинулся на спинку стула. — Меня очень тревожит, что ее безрассудство неизменно поднимает в нас ту муть, то мерзкое и бесчеловечное, что мы старательно скрываем от себя и от других.

Его волнение на миг передалось и Вольгасту, которого к тому же растрогала готовность Макэлпина понять его и посочувствовать ему.

— Вы мне нравитесь, мистер Макэлпин, — сказал он, помолчав.

— Я? — удивился тот.

— Вы славный малый. Но такую дамочку я понимаю лучше, чем вы, — угрюмо добавил он. — Ей захотелось выбраться со своими черненькими с улицы Сент-Антуан, и можете не объяснять мне, почему она остановилась на моем кабачке. Ну что ж, против черных я ничего не имею. Так что дальше? Она приведет одного, за ним другого, а там еще одного, каждый раз рассчитывая, что со мной этот номер пройдет. И что из этого получится? А получится то, что очень скоро я буду держать кабак для чернокожих, растеряю всех порядочных клиентов и вылечу в трубу. Разве не так?

— Скорое всего так, — грустно кивнул Макэлпин.

— Скажите, зачем мне вся эта морока? Меня устраивает то, что я имею сейчас, — сказал Вольгаст. Его улыбка казалась даже добродушной, но в тихом шепоте и в бледных недобрых глазах была пугающая решимость. — Если крошка Пегги опять ко мне припрется с черномазым, то черномазому я ни слова не скажу. Зачем мне его оскорблять, ведь не он меня унижает. Но вашу приятельницу я стукну по голове бутылкой из-под джина. Или еще лучше, я разобью бутылку и порежу ей лицо зазубренным стеклом. После этого на нее даже черные не польстятся. Вы ей передадите это, да, мистер Макэлпин?

— О, я непременно с ней поговорю, — поспешно ответил Макэлпин. — Я обещаю вам, Вольгаст.

— Пусть забудет дорогу в мой кабачок. Вез нее у нас там мило и уютно, — сказал Вольгаст, благодарно улыбнувшись, когда Макэлпин кивнул головой.

Они допили кофе, вышли на улицу и смущенно остановились на перекрестке. Не зная, как быть дальше, запахнули воротники, пошаркали ногами, сунули руки в карманы. На Пил и Сент-Катрин уже зажглись огни, женщины пробегали мимо, скрипя ботинками по снегу и пряча от мороза лица. Но газетный киоск был открыт. На углу четыре зазывалы с ипподрома приплясывали на своих местах, чтобы согреться. Мимо, стуча копытами, прошла запряженная в сани тощая лошадь. Из табачной лавочки напротив выскочил щуплый человечек в большом пальто и, шмыгнув через улицу, присоединился к зазывалам.

— Никак не мог прорваться к телефону, — пожаловался он. — Верное дельце, а я чуть его не прозевал.

По ту сторону площади на фоне темнеющего неба маячил Сан Лайф Билдинг.

— Может быть, заглянете ко мне, выпьете рюмочку? — предложил Вольгаст, взяв Макэлпина под руку.

— Нет, мне еще нужно поработать до обеда, — сказал Макэлпин. — Вечером я иду на хоккей.

— Договорюсь как-нибудь с Дерлем, — сказал Вольгаст, — и схожу с вами на стадион, Так, может, вы зайдете к нам сегодня попозже вместе с Фоли, а?

— Возможно.

— Я буду вас ждать. Пока.

— Пока.

Вольгаст потрепал его по плечу и медленно побрел по улице, неторопливый и благодушный. Не двигаясь с места, Макэлпин глядел ему вслед, испуганный и потрясенный силой ярости этого человека.

Резкий порыв ветра заставил его повернуться, поспешно схватившись за шляпу. Он заторопился прочь, чтобы успеть сказать хоть слово Пегги до того, как Вольгаст что-нибудь предпримет. Но он не знал, где искать ее. Придя в гостиницу, он стал взволнованно ходить из угла в угол. Он не мог идти с Кэтрин на хоккейный матч до разговора с Пегги, хотя и был уверен, что разговаривать с ней бесполезно. Бросив взгляд на часы, он увидел, что не успеет выйти и перекусить. Он подошел к окну и посмотрел на Шербрук в сторону дома, где жила Кэтрин. И наконец взялся за трубку. Пегги была дома.

— Может, это и не произведет на вас большого впечатления… — начал он и рассказал ей о своей встрече о Вольгастом.

— А, — сказала девушка.

Ему пришлось пересказать их разговор подробнее.

— Что ж, все ясно, — сказала она наконец. — Я попрошу вас передать кое-что Вольгасту. У него лицензия на этот кабачок. Так вот, каждый раз, когда я там бываю и веду себя пристойно, а мои спутники тоже не нарушают порядка, он обязан меня обслуживать. Скажите это старому полковнику Вольгасту, или, еще лучше, я сама все это доведу до его сведения.

— Но, Пегги, зачем вы… ох, наказание, ведь что бы я вам ни сказал, вы меня не послушаетесь, верно?

— Верно, Джим, но все равно спасибо. Все равно.

Она повесила трубку.

Глава двадцатая

Подгоняемая несмолкаемым ревом, отзвуки которого, вырываясь из «Форума», эхом отдавались на соседних улицах, Кэтрин схватила Макэлпина за руку, и они, словно нырнув в омут, скрылись в похожем на пещеру подземном переходе, а потом чуть не бегом начали подниматься вверх по лестнице вместо с другими опоздавшими. Придя после условленного срока, Макэлпин рассыпался в извинениях, и Кэтрин снова почувствовала, что нужна ему. Всю эту неделю она ждала, когда же он признается, что был виноват в той отчужденности, которая — она угадывала это — возникла между ними в последние дни, и сейчас ей было радостно бежать, с ним рядом по ступенькам. Красивый шерстяной шарф ручной вязки, синий с желто-розовым узором, свисал с плеча ее бобровой шубки.

— Ой, не спешите так. Я совсем запыхалась, — взмолилась Кэтрин, тяжело дыша.

— Где вы были сегодня днем, Джим? — спросила она, взяв его под руку, когда они на секунду остановились передохнуть на площадке перед следующим ярусом.

Он замялся.

— А-а… в котором часу?

— Я вам звонила около четырех.

Они уже были на следующем пролете лестницы.

— Наверное, спускался вниз выпить коктейль, — солгал он.

Его покоробила необходимость лгать, и фальшь их отношений предстала перед ним во всей своей неприглядности. А ведь скоро Кэтрин узнает о его знакомстве с Пегги. Возможно, слух о том, как Вольгаст на него наткнулся в комнате девушки, уже пошел гулять по городу и в скором времени доползет до Кэтрин, как и до всех остальных. События опередили его планы. Он и Пегги еще не были готовы, они еще не успели стать по-настоящему близкими друг другу. И к тому же их сейчас ожидало враждебное осуждение всех окружающих. Если что-то дойдет до Карверов и они порвут с ним, то, возможно, он даже лишится места. Ну и ладно, это он как-нибудь переживет. Выгонят, и черт с ними. Он сделал свой выбор. Если бы Пегги была с ним вместе, все было бы хорошо. Но она пока не с ним и, может быть, никогда его не полюбит. И если к тому же он лишится дружбы Карверов и места в газете, уж не говоря о том, что он отказался от преподавания в университете, это полный крах. Вся его жизнь будет загублена. Ему стало так страшно, что на лбу выступила испарина.

Счастливая случайность помогла им без труда добраться до своих мест, находившихся в центре сектора против синей линии у зоны защиты команды «Рейнджер». Когда, бормоча извинения, они начали продвигаться по ряду, гол, чуть было не забитый канадцами, так взволновал публику, что все вскочили, и Кэтрин с Макэлпином удалось беспрепятственно пройти к своим местам. Они втиснулись между толстым, розовощеким французом в теплом коричневом пальто, который то и дело опускал руку в бумажный пакетик и подкреплялся арахисом, и низеньким франкоканадским патером с костлявым, бледным лицом. Рев волнами перекатывался по рядам болельщиков, то вздымаясь к сводам зала, то опадая и разбиваясь на отдельные возгласы и смутный ропот.

— Ах, этот Ричард, — взвизгнула Кэтрин, колотя Макэлпина по плечу. — Кто посмеет сказать, что он не лучший правый крайний? Смотрите, как идет!