Евгений Попов - Прекрасность жизни. Роман-газета.

Н. АЛОВ

Наш писательский труд во многом похож на работу энергетиков. Когда я думаю о ком-нибудь из великих писателей, я всегда представляю его себе в образе гигантской электростанции, дающей свет людям. И мы должны нести этот свет, как и наши друзья-энергетики, в самые дальние углы страны.

Евгений ЕВТУШЕНКО

Никаких мемуаров или материалов мемуарного характера я никогда никому не передавал — ни «Тайму», ни другим заграничным издательствам. Не передавал таких материалов я и советским издательствам. Поэтому я заявляю, что все это является фальшивкой. В такой лжи уже неоднократно уличалась продажная буржуазная печать.

10/ХI 1970 г. Н. ХРУЩЕВ

„Гранатовый браслет“

Каждый, кто хоть раз бывал в писательском поселке Алая Пахра, расположенном на 101-м километре Каширского шоссе, не мог не обратить внимания на изящную виллу, приладившуюся в тени деревьев за высоким забором, ограждающим и скрывающим виллу от чужих глаз. Невысокое пропорциональное строение, плод безвестного архитектора-конструктивиста начала 60-х, казалось всем летящим деревянным парусом, положенным на сочную зеленую лужайку с виднеющимися там и сям гнездами маргариток, левкоев, гладиолусов, астр и анютиных глазок. Или бессильным крылом громадного дельтаплана, остальные части которого улетели за границу. Мягкие купы тополей, дарующие прохладу и отдохновение в самый жаркий полдень, дополняли пейзаж экстерьера здания и создавали тот его неповторимый абрис, который и до сих пор живо стоит перед нашими глазами, заставляя вяло волноваться наше бедное измученное сердце.

Итак, 20 августа 1984 года двое изящно одетых джентльменов пребывали на этой вилле, сидели в главной ее, каминной зале, покуривая «Галуаз» и помешивая длинной кованой кочергой малиновые уголья в отгорающем камине.

Один из джентльменов, товарищ лет пятидесяти, высокий, осанистый, с красивыми полуморскими усами, сидел ближе к камину и зябко кутался. Но ему никто бы не дал его пятидесяти двух! Дух, воспитанный чтением хороших книг, тело, тренированное хатха-йогой, и практический отказ от алкоголя делали его почти неуязвимым для этого возраста, и лишь небольшие морщинки, горизонтально пересекающие его чело, больше говорили о перенесенных им испытаниях, нежели вся его большая стокилограммовая спортивная фигура, пахнущая французским одеколоном «Драккар» и одетая в мягкие рубчатые джинсы, превосходный пуловер от «Льюис Тостсолт». Мощная шея его была обмотана длинным кашемировым шарфом индийского филиала фирмы «Диор». На голове изящно торчала черная «стетсоновская» шляпа с дырочками, и он энергично сплюнул в камин.

Товарищ товарища в шляпе выглядел гораздо старше своих лет. На первый взгляд казалось, что его возраст тоже колеблется в указанных пределах, и лишь при внимательном рассмотрении и дальнейшем знакомстве становилось ясно, что ему всего лишь тридцать восемь лет, из которых двадцать пять он отдал родной литературе. Весь череп его, начиная со лба и заканчивая затылком, пересекала обширная лысина, украшенная небольшим количеством жестких, черных волосков, что говорило о незаурядном даровании, пластических способностях и цепком уме этого молодого, как его называли в очередях, человека. Сложен, сбит он был крепко, и было понятно, что если он, обмотав кулак носовым платком, ударит этим кулаком кого-нибудь по лицу, то из этого лица немедленно пойдет кровь. Однако даже при беглом ознакомлении с его добродушной, дышащей спокойствием физиономией становилось ясно, что он, как говорится, «мухи не обидит», видно было также, что он не очень-то в ладах с физкультурой: тело его слегка обрюзгло, хоть и не вышло из берегов, традиционно очерченных для его возраста и образа жизни, а бицепсы, ножные мускулы все еще были упруги, и он резвыми, энергичными шагами пересек каминную, прежде чем остановиться и усесться во второе кресло перед камином в своих блуджинсах «Ли», майке с надписью: «Ауэр тикет ту зэ стар» и овчинной жилетке производства Казанской меховой фабрики.

— Итак, сегодня 20 августа 1984 года. Кто бы мог подумать? — вдруг сказал он и зачем-то повторил: — 1984.

— Да, это ты совершенно точно заметил,— помолчав, иронически отозвался его собеседник. И, выдержав вторую паузу, осторожно спросил:— Спят?

— Спят,— ответил молодой товарищ.

— Обе спят? — тем же обеспокоенным тоном продолжал допытываться собеседник.

— Обои! Как из пушки! — нарочито употребляя вульгаризмы, ответил молодой человек и, внезапно посерьезнев, вдруг тихо сказал: — Я думаю, Василий, что женщины сейчас стали пить гораздо больше мужчин, но никак не могу понять, с чем это связано.

Тот, кого назвали Василием, медленно поднял от огня, свою красивую голову.

— Это правильно, Евгений,— так же тихо согласился он.— Но не ищи в этом явлении социальных обусловленностей. Это асоциально, в том смысле слова, который я ему сейчас придаю.

— Да я знаю,— угрюмо отозвался Евгений, и они надолго замолчали, по крайней мере один из них, Василий, который как повернул к камину свое волевое, резко вылепленное лицо, так больше и не поворачивался обратно.

— Ты был на заседании приемной комиссии? — нарушил молчание Евгений.

— Был, как не быть,— нехотя процедил Василий.

— Ну и что? — в голосе спрашивающего слышалась искренняя заинтересованность.

— Забодали Фурдадыкина,— улыбнулся его друг.

— Это хорошо,— рассмеялся Евгений, и опять на долгое время установилась тишина.— Я довольно много поездил по Державе,— вдруг решительно начал Евгений,— и теперь многие ее города сливаются для меня в одно лицо, имеющее несколько туповатое выражение. Пойми меня правильно, ведь я не хочу, чтобы сказанное мною было истолковано превратно, ибо и сам воочию вижу те ростки новой прекрасности жизни, которые, произрастая в течение многих лет, образовали, наконец, райские кущи, где созрели, наконец, те сладкие неземные плоды. Я, скорее, именно об этой, как ты выразился, «асоциальной» сфере. Благоденствие в бетонных блочных домах и отдельных благоустроенных квартирах со всеми удобствами стало общим фоном, и я действительно, по-видимому, оторвался от народа, потому что никак не могу с выпуклой четкостью определить эту суть, вершащуюся за бетонными стенами, стеклами, на этих улицах и площадях, украшенных звонкими, певучими фонтанами. Не то, совсем не то было в молодости. Как приятно вспомнить свои юные путешествия по стране! Как живые стоят у меня перед глазами следующие населенные пункты: Тура, центр Эвенкийского национального округа, 1965, навсегда запомню лик этой маленькой северной столицы — туманные сопки с вертолета, где стволы лиственниц, как желтые фаберовские карандаши, и Нижняя Тунгуска величественно катит свои быстрые холодные воды среди нависающих скальных утесов и диких отмелей; или — Одесса, 1962, осень, Привоз, арбуз, скандал в шашлычной близ Оперного театра, немецкая шляпа, сизые щеки гражданина, в подтяжках высунувшегося, и классический диалог между этим мужчиной и его женщиной: «Жора, брось курить!» — «Я не в тебя курю, я в Дерибасовскую курю...»; или — Якутск, 1967, поле аэродрома, ветер задувает, свистят вертолетные лопасти, якут Николаев фотографирует меня аппаратом ФЭД, сверкая красивыми металлическими зубами; Алдан того же года, где и разыгрался тот тривиальный любовный многоугольник, о котором я давно хотел тебе рассказать.

А дело в том, что да, я в те годы был отчаянно, безрассудно молод, юн, не имел прочных сердечных привязанностей и довольствовался короткими, скудными встречами, изредка дарованными мне судьбою. Я знал, что практикантка Таня Д., дочь таежного охотника-промысловика, студентка геологоразведочного техникума, работавшая у нас в качестве младшего техника, то бишь коллектора, была беззаветно влюблена в главного геолога экспедиции Манджиловского, коренного ленинградца, блестящего ученого с большой широкой бородой, умницу, эрудита, добряка, имевшего несколько нервную, экзальтированную супругу, которую он иногда бивал в пьяном безумном состоянии, но зато потом каждое утро плакал перед ее неприступными коленями, и если бы его слезы окаменели, то их можно было бы вставлять вместо алмазов в тысячерублевые золотые перстни, наделав этих перстней не меньше, чем на миллион рублей. Манджиловская преподавала в музыкальной школе, куда зажиточные жители поселка направляли учиться своих детей, чтобы те в дальнейшем были гораздо более образованны, чем их родители, имеющие очень много денег, но весьма далекие от того, что составляет тонус и стержень длительного пребывания человека на Земле, то есть от культуры. Был богат и отец Тани Д. Да и сама она, будучи типичной по Д. Лондону «дочерью снегов», являла собой удивительный пример гармонии человеческой особи с окружающей средой. Метиска с задубевшей красноватой кожей, она с детства привыкла к испытаниям условного Севера, каковым являлась ее родная местность, по условиям оплаты труда приравненная к Заполярью. Привыкла к ночевкам в палатках и на снегу, многокилометровым изнуряющим переходам по сопкам, крытым лишь жестким оленьим ягелем и плитчатыми каменными осколками, рвущими кеды и резиновые сапоги, стрельбе вдаль и влет из различных видов оружия, включая карабин, постановке силков, разделке туш, ощипыванию дичи на морозе, словом, ко всему тому, что диктуется окружающим социумом для выживания натурального человека на производстве и в личной жизни. Однако она непосредственно перед поступлением в геологоразведочный техникум тоже занималась в музыкальной школе и даже добилась определенных успехов в игре на баяне, класс которого и вела Манджиловская в этом учебном заведении.