Ларс Свендсен - Философия Зла

Умение думать как противодействующая сила

Теория Канта о радикальном зле и теория Арендт о банальном зле часто толкуются как противоположности, что вынуждает делать выбор между ними. Я считаю, эти теории скорее взаимодополняемы, нежели противоречат друг другу. Проблема зла проявляется в отношениях между индивидуальным и общим. Она состоит и в выражении собственной индивидуальности за общий счет - что хорошо показано в теории Канта, - и в подчинении индивидуальности общему - об этом пишет Арендт. Индивидуальность приобретает на первый взгляд парадоксальный статус и проблемы и решения. Однако этот парадокс разрешим, если принять во внимание, что и индивидуальное и общее можно сохранить, различая интересы и ответственность. Индивидуальное должно заключаться не в утверждении личных интересов, а в утверждении личной ответственности, в то время как общее должно заключаться не в передаче личной ответственности, а в соблюдении общих интересов. Зло возникает тогда, когда ответственность перекладывается с субъекта на общество и когда соблюдение интересов переходит из сферы общего и возвращается к субъекту. Как в теории Канта, так и в теории Арендт зло возникает тогда, когда отношение между индивидуальным и общим переворачиваются, меняясь приоритетом ответственности и интересов соответственно. Как этому можно противостоять?

Коль скоро это зло происходит из-за бездумности, естественным будет предположить, что противодействующая сила может заключаться в размышлении. Поэтому Арендт поставила перед собой задачу выяснить, существует ли взаимосвязь между способностью думать и способностью отличать хорошее от плохого, и может ли мыслительная деятельности привести к тому, что человек воздержится от дурных поступков. Выше я уже подчеркивал, что Эйхман, строго говоря, не действует, а просто следует приказам, и не говорит, а изливает бесконечный поток клише. Еще раз стоит отметить, что он ни думает, ни оценивает. Как следствие бездумности, Эйхман продемонстрировал, говоря буквально, отсутствие способности к оценке. Как будто она у него вообще не развита. По сути, именно это отсутствие способности оценивать и есть банальное зло. Все эти элементы - действие, речь, размышление и суждение - связаны между собой. Размышление для

Арендт является позитивной «разрушительной» активностью, ломающей стереотипы мышления и выходящей за рамки правил и поэтому запускающей действие. Арендт подчеркивает: «Всякая мыслительная деятельность предполагает то, что можно назвать остановись-и-подумай». Размышление прерывает нашу активность и выхватывает нас из бесперебойного функционирования, которое так типично для повседневной жизни. Это размышление также можно назвать рефлексией, а рефлектируя, мы имеем возможность посмотреть со стороны и на себя, и на то, что мы делаем.

«Материалом для размышления являются абстрактные величины, понятия об отсутствующих предметах; суждение всегда выносится о чем-то более простом и предметах не столь далеких. Однако они взаимосвязаны, как осознание связано с совестью». Размышление должно быть связано с суждением. Размышление реализуется в жизни через суждение, но мы можем выносить суждения, только если они порождаются размышлением. Это и есть цель размышления - вернуться в жизнь, из которой оно возникло, а эта цель предполагает, что размышление должно быть критическим. Мыслить критически значит не что иное, как обратиться к способности делать различия. Цель мышления состоит не в том, чтобы продуцировать абстрактное знание, а в том, чтобы сделать нас способными судить, оценивать, проводить границы, одна из которых есть граница между добром и злом. Если способность отделять правильное от неправильного связана со способностью думать, в пользу чего найдется масса серьезных аргументов, мы должны уметь требовать от людей, чтобы они мыслили, пишет Арендт.

Что значит мыслить? Здесь точка зрения Арендт почти совпадает с мнением Канта, сформулировавшего для мышления три максимы:

/. мыслить самостоятельно;

2. мыслить, ставя себя на место другого;

3. всегда мыслить в согласии с самим собой.

Первая есть максима свободного от предрассудков, вторая - широкого, третья - последовательного мышления. Первая - это максима разума, который никогда не бывает пассивным. Склонность к пассивности разума, тем самым к его гетерономии, называется предрассудком... Что касается второй максимы мышления... этот образ мыслей всегда свидетельствует о широте мышления, если человек способен выйти за пределы субъективных, частных условий суждения - тогда как многие как бы скованы ими - и, исходя из общей точки зрения (которую он может определить, только становясь на точку зрения других), рефлектирует о собственном суждении Третьей максимы, а именно последовательного по своему характеру мышления, достигнуть труднее всего и достигнуть ее можно только путем соединения двух первых максим, после того как в результате частого следования им оно превращается в навык383.

Эйхман, Гесс и Штангль нарушили три из трех пунктов: (1) они не мыслят самостоятельно, а следуют приказу; (2) они не становятся на место другого и совсем не рефлексируют, пытаясь понять, что такое массовые расправы глазами заключенного; (3) они не мыслят последовательно - и эта ошибка вытекает их двух предыдущих - как следствие того, что они не мыслят самостоятельно, не знают общей точки зрения, поскольку не мыслят с позиции другого; весь их мыслительный процесс есть непосредственный результат того, что им велено думать, а распоряжения могут постоянно меняться. Они - все несовершеннолетние по собственной вине. Они отказались от идеала Просвещения Канта:

Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого.Sapere aude!— имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения?384.

Они виновны в том, что не использовали собственный рассудок, в недостатке мужества пользоваться собственным умом, в том, что вместо этого просто выполняли приказы. Они виновны, потому что сделали выбор в пользу подчинения приказам. Эта вина лежит не только на Эйхмане, Гессе и Штангле, но и на полицейских 101 -го батальона, отряде Кэлли и на многих других людях. Мы все потенциально виновны, поэтому этот уже не новый путь Просвещения по-прежнему имеет решающее значение. Для Просвещения зло не являлось независимой воздействующей силой, злом было отсутствие просвещения, и зло побеждалось тогда, когда было побеждено неведение. Это воззрение имеет кое-что общее с учением Сократа и Платона о зле как о незнании. Я принимаю этот путь Просвещения, поскольку не вижу другой альтернативы. По мнению Адорно, единственная действенная сила против принципа, выстроенного в Освенциме, это автономии, «сила рефлексии, самоопределения, не-соглашательства (nicht-Mit-machen)».Эта идея просвещения, пожалуй, единственная сила, способная противодействовать банальному злу. Принцип автономии - это нравственный принцип, требующий от каждого думать, размышлять и повиноваться своей совести, а не только приказам.

Арендт указывает, что между размышлением и совестью или, точнее, между бездумностью и бессовестностью существует важнейшая взаимосвязь. Связь между ними четко прослеживалась в случаях Эйхмана, Гесса и Штангля. Под совестью я понимаю также и способность чувствовать вину. Насколько мне известно, первое упоминание понятия совесть можно найти у Эсхила: «Раскаяние! Я знаю, что я сделал». Вина редко ощущается в процессе действия, однако возникает после того, как сделано что-то, что кажется неправильным. Это чувство вины может в будущем предотвратить подобные поступки385. Способность к раскаянию необходима для того, чтобы распознать собственное зло. Раскаяние выражает нравственное самопознание.

Майкл Гелвен приводит три варианта реакции человека, в ситуации когда он понимает, что стал причиной чего-то плохого

1. Как я мог быть так глуп? Речь здесь идет не о том неведении, когда нажимаешь кнопку лифта, не подозревая, что в шахте играет ребенок, и совсем не о той невнимательности, когда сшибаешь кого-то, вовремя не обернувшись. Человек должен был знать лучше, и виновен в том, что недостаточно обдумывал свои действия.