Александр Максик - Недостойный

Я сидел один в кафе, читая «Игру в классики»[57].

«Я беременна», — было написано в сообщении.

Мари

На Рождество мы поехали в Межев. Семейное мероприятие. С нами была моя сестра. Мы были вчетвером. Родители сняли на каникулы шале. Уютное, с широким камином из камня. И все были счастливы. Мне понравилось проводить время с отцом, который пообещал остаться на все праздники. Иногда мы вместе катались на лыжах, только вдвоем. Он очень мило себя вел. Пил меньше обычного. Спрашивал про школу. Помню, я пожалела, что не могу рассказать ему все о своей тайной жизни. Мы сидели вместе на подъемнике, обогретые солнцем, упакованные в свои парки, и говорили, говорили… Он меня смешил. Рассказывал разные истории про Китай, где жил по большей части. Он так часто отсутствовал, что я забыла, как обожаю его, и мне все время хотелось сказать ему правду. Мне почему-то казалось, что он не рассердится. Не устроит скандал, не пойдет в школу, ничего такого не сделает.

Не важно. В итоге я ему так и не сказала.

У меня не пришли вовремя месячные.

В тот день я осталась дома и, пока все остальные катались, пошла в маленькую аптеку на площади перед церковью и купила тест на беременность.

Принесла его домой и заперлась в ванной комнате. Когда увидела положительный результат, то оцепенела. Через какое-то время послала ему сообщение. Не представляю, что он испытал. Я написала только: «Я беременна». И все. То есть после всех этих сообщений, которые я слала — скучаю, скучаю. И потом это. Но на большее меня не хватило. Может, я хотела его наказать, не знаю.

Я никому ничего не сказала. Держала это в себе, пока однажды ночью почувствовала, что просто не выживу. Я встала с постели и выскользнула из дома. Было поздно. Холодно. На улицах лежал свежий снег, и стояла та полная тишина, какая устанавливается зимней ночью в горах. Я шла и шла, а потом позвонила ему. Его голос звучал очень далеко. Но он очень ласково со мной разговаривал.

Большего нельзя было и пожелать. Он сказал, что не оставит меня. Что мы переживем это вместе. Сделаем, как захочу я. Мне нужно об этом поговорить. Серьезно подумать. Я ответила, что не хочу об этом думать. Хочу, чтобы он сказал, что делать. А он ответил, что не может этого сделать, не ему решать. Ведь это мое тело и все такое. Я стояла в снегу и плакала, чувствуя себя так, как на мосту в ту ночь, когда назвала Ариэль сучкой. Он сказал: «Попытайся уснуть, Мари. Я с тобой. Я здесь». Никогда не слышала такого печального голоса.

На следующую ночь я позвонила ему, сообщила, что не знаю, что делать. И тогда он сказал, что, по его мнению, ребенок — не самое удачное развитие событий. Что-то в этом роде. Он все повторял: «Но, Мари, я не хочу подталкивать тебя к чему-то против твоей воли». Он снова и снова повторял: «Я тебя не оставлю, что бы ни случилось».

Я хочу сказать, держался он идеально. Произносил идеальные слова. Но еще казалось, будто он читает готовый текст. Какая-то часть меня просто хотела, чтобы он сказал: «Да сделай ты этот проклятый аборт!» Чтобы он доказал, что ему не все равно. Хоть что-то. Ноя слышала от него только: «Я с тобой, Мари. Я тебе помогу. Что бы ни случилось». Что, собственно, ты и хочешь, чтобы тебе говорили. Тем не менее я не могла отделаться от ощущения, того самого ощущения, которое появилось у меня с самого начала, что он был всего лишь призраком, пустышкой, повторяющей заученные фразы.

Остальное время в Межеве я старалась притворяться, что этого не было. И в течение дня у меня это получалось. Я без устали каталась на лыжах и держалась как можно ближе к отцу. Иногда на подъемнике, если мы были только вдвоем, я клала голову ему на плечо, пока он разглядывал карту, и плакала под защитными очками.

Потом ночью я лежала в постели и пыталась представить ребенка внутри себя: на кого он будет похож, будет ли напоминать его? Я постепенно полюбила его. Он медленно превратился в личность. Обрел лицо. Я начала воспринимать его как мальчика, а потом стала представлять с глазами, как у него. Несмотря на панику и страх тех последних дней в горах, я сумела найти согревающую меня опору в фантазии о том, как я рожу и мы втроем будем жить в его квартире в Париже. Именно это помогло мне выжить.

Он настоял на визите к врачу, как будто могли быть какие-то сомнения. Я-то знала: я беременна. Сомневаться не приходилось. Но в Париже я пошла ради него. В тот день, когда мы вернулись, я сказала родителям, что собираюсь повидаться с Ариэль, и поехала прямиком в клинику. Я ждала там одна несколько часов. Я была в трансе. Сидела, уставившись в стену, в оцепенении и страхе. Он хотел приехать, но я запретила. Думаю, боялась, что он разозлится, возненавидит меня за беременность.

К тому времени, когда все закончилось, почти совсем стемнело, и мне пришлось поехать домой. В клинике сделали анализы и вручили мне результаты, и я привезла их в школу, потому что там мы впервые должны были увидеться после каникул.

Это был ужас. Мы ходили вокруг поля под перешептывания учеников, которые смотрели на нас, и я подавала ему бумаги, словно мы заключали противозаконную сделку. Я не могла даже дотронуться до него. Не могла даже по-настоящему на него посмотреть. Это было мучительно и жестоко. Мы шли рядом, этот ребенок внутри меня, его ребенок, и я даже не могла до него дотронуться. Боже мой, видели бы вы его лицо!..

В тот день я поехала поездом прямо к нему домой, где мы легли в постель, и я плакала и плакала. Потом я села и посмотрела на него. Никогда в жизни не испытывала такой надежды. Это продолжалось всего мгновение. Я была так счастлива в течение этих нескольких секунд, испытала нечто вроде короткого всплеска надежды, радости. Словно все у нас будет хорошо. У нас двоих. Вместе. У нас с ним.

Уилл

Занятия в школе возобновились, и я встретился с Мари во время перерыва на ленч. Она подала мне конверт.

— Это если ты мне не веришь, — сказала она.

Мы медленно шли по длинному кругу, обходя поле.

— Конечно, я тебе верю, Мари. Что бы ты ни захотела сделать. Что бы ни решила, я с тобой. При любых обстоятельствах, — отозвался я, глядя на тонкий листок бумаги.

— Я хочу сделать аборт, — тихо проговорила она. — Прости меня за все это. Но знаешь, у нас все будет отлично. Все будет прекрасно у нас с тобой. В один прекрасный день.

Она остановилась и, повернувшись ко мне, вымученно улыбнулась.

— У нас. Я не дура. Нет, послушай меня. Что бы ни случилось, Уилл. Все это ерунда. Это ничего. Будет ничем. У тебя все будет отлично, что бы ни случилось. Вот увидишь. Поверь мне. Я молодая, но кое-что знаю.

Она подняла руку, словно хотела погладить меня по лицу, но опомнилась и снова пошла вдоль поля.

Прошептала:

— Боже мой, какой у тебя печальный вид. Довольно долго мы шли молча. А потом я сказал:

— Ты все же подумай, Мари. Ради себя. Что бы ты ни захотела сделать, я поддержу любое твое решение. И когда ты будешь уверена, скажи мне.

— Эй, только не надо быть лучше, чем ты есть, ладно? И я уверена.

В один из неудачных дней белый песик Лили, без одной лапы, прохромал по полю, покрытому снегом. Прозвенел звонок, и они ушли с чистыми экземплярами «Когда я умирала».

Было очень рано. Я забыл включить обогреватель и из-под одеяла видел пар своего дыхания в утреннем воздухе. Я заставил себя выбраться из постели, принять душ и одеться. В светлеющем небе висел клык луны.

Я стоял рядом с обогревателем, но никак не мог унять дрожь. Я запер за собой дверь и надел пальто на лестнице.

Воротник я поднял, но это не помогло. Я пошел быстрее. Вдоль улицы Сены двигались машины для уборки улиц, смывая ночной мусор, обходя двух соседских пьяниц, неподвижно лежащих рядом на тротуаре. Парень, орудующий шлангом, выключил его и дал знак грузовику остановиться. Опустился на колени и тряхнул пьяного, на котором не было обуви.

— Il est vivant ou quoi?[58] — со смехом спросил водитель, высунув из кабины голову.

Обогреватели в поезде не работали, и я поплотнее закутался в пальто. Я был рад холоду. Он позволял мне на чем-то сосредоточиться. Не давал заснуть. Я следил, как мы минуем станцию за станцией, оставляя позади пассажиров с безучастными лицами, ожидающих в темноте свои поезда. Никто не разговаривал. Звук был только один — грохочущего вагона.

Я приехал раньше времени и нашел рядом со станцией скоростной ветки кафе. Встал у барной стойки и выпил кофе, но мысль о еде вызывала отвращение. Стоящий рядом со мной мужчина курил, поднося сигарету ко рту дрожащей рукой. На стойке бара перед ним стояло пиво. Я подумал было, не заказать ли и мне пиво. Давно уже я не пил в такую рань. Я знал, что Мари огорчится, почувствовав в моем дыхании алкоголь. Я заказал еще один кофе и стал ждать.

Когда пришло время, я расплатился с барменом, вышел на улицу и нашел ее на стоянке такси. Увидев меня, она оттолкнулась от стены. Мы стояли, глядя друг на друга. Нас разделяла улица, и мы ждали зеленого сигнала светофора для себя, а мимо проносились автомобили. Я перешел улицу и обнял Мари, прижавшись губами к ее волосам. Впервые мы прикоснулись друг к другу в общественном месте.