Келли Линк - Все это очень странно

Все эти оттенки зеленого на ней не очень-то сочетаются, но зеленое и есть зеленое.

— Луиза!

— Луиза!

Подруги звонко чмокаются. Подходит метрдотель.

— Рад вас видеть, Луиза! — кивает он той, что с ребенком. — Ну-ка, ну-ка, кто к нам пришел? Анна! Какая большая! А в прошлый раз была такая маленькая. Во-от такая, — он вытягивает большой и указательный пальцы, будто собрался взять щепотку соли. Потом смотрит на вторую женщину.

— Это моя подруга, Луиза, — говорит Луиза. — Моя лучшая подруга. Мы еще со скаутского лагеря дружим. Ее зовут Луиза.

— А, ну конечно, — улыбается метрдотель. — Луиза. Как же я забыл?

Луиза садится напротив Луизы. Анна влезает на стул сбоку. Она что-то рисует зеленым карандашом в блокнотике с зелеными листами — трудно разобрать что. Кажется, это домик.

— Прости сама знаешь за кого, — говорит Луиза. — Сегодня день учителя. Парень, который с ней сидит днем, в последний момент сказал, что не сможет приехать. А мне столько всего надо тебе рассказать! Ну, сама знаешь, номер восемь… Боже, кажется, я влюбилась. Ну-у, не то чтобы влюбилась…

Из окна на нее щедро льется мягкий золотистый свет, и Луиза вся золотисто-сливочная от счастья. Просто светится им. Свет любит Луизу, думает вторая Луиза. Конечно, любит. Как ее можно не любить?

У Луизы есть одна особенность — ей не нравится спать в одиночестве. Говорит, кровать слишком большая. Слишком просторная. Нужно свернуться у кого-то под боком, иначе будешь кататься по ней всю ночь. А то и на полу проснешься. Но чаще Луиза просыпается не одна.

Когда Анна была поменьше, она спала вместе с Луизой. Но теперь у нее своя комната, своя кровать. Там зеленые стены, зеленые простыни и наволочки. На стенах развешены зеленые листочки с ее рисунками. А на зеленой кроватке зеленый плюшевый медвежонок и зеленый утенок. И лампа у нее тоже зеленая, с зеленым абажуром. Луиза была в этой комнате. Помогала Луизе красить стены. Ей пришлось тогда надеть солнечные очки. Тяга к зеленому, стремление всё вокруг сделать вариацией на одну и ту же тему — наверно, это наследственное, думает Луиза..

У Луизы есть еще одна особенность. Слабость к виолончелистам. Она уже года четыре как спит с виолончелистом. Только не с одним и тем же. С разными виолончелистами. Понятное дело, что не со всеми сразу. Сначала с одним, потом с другим. Номер восемь — новый виолончелист Луизы. Номера с первого по седьмой были тоже виолончелисты, хотя отец Анны не имел никакого отношения к виолончели. Это было до виолончелистов. До Эры Виолончелистов. В любом случае, если верить Луизе, виолончелисты не отличаются плодовитостью — у них неважная спермограмма.

Луиза с Луизой каждую неделю обедают вместе. Заходят в уютные ресторанчики, Луиза знает всех метрдотелей. Она рассказывает Луизе о виолончелистах. Виолончелисты непостижимы. Луиза их еще не раскусила. Что-то есть в том, как они сидят, расставив ноги и согнув руки, будто обволакивая свои виолончели. Виолончелисты люди серьезные, основательные, плотные и в то же время манящие. Как двери. Открываются, и ты входишь.

Двери — это эротично. Эротичны деревянные изгибы и смычки, на которых натянут настоящий волос. Мундштуков, например, в виолончели нет. В мундштуках Луиза не видит ничего эротичного.

Луиза занимается пиаром. Добывает деньги для симфонического оркестра — в этом деле она профи. Отказать ей почти невозможно. Луиза приглашает богачей на обеды, знает, какое они предпочитают вино. Организует благотворительные аукционы и балы, приглашает спонсоров на репетиции, усаживает на сцене, чтобы те могли посмотреть на оркестр вблизи. А потом ведет к себе домой очередного виолончелиста.

Луиза и сама чем-то напоминает виолончель — фигуристая брюнетка в коричневом костюме, длинная шея, блестящие волосы уложены в высокую прическу завитком. Наверно, думает Луиза, виолончелисты любят по вечерам распускать эту прическу, перебирать густые Луизины волосы — медленно, с нежностью, с наслаждением. В лагере Луиза часто причесывала Луизу.

Но и у нее есть недостатки. Луиза и не говорила никогда, что ее подруга — само совершенство. У Луизы кривые ноги, маленький размер обуви, и она носит длинные облегающие юбки. Никаких штанов, никаких цветочных расцветок. И еще у нее привычка медленно-медленно поворачивать голову, чтобы посмотреть на собеседника. Ну и что, что ноги кривые.

Виолончелисты хотят переспать с Луизой, потому что она хочет, чтобы они этого хотели. Виолончелисты не влюбляются в Луизу, потому что Луиза не хочет, чтобы они в нее влюблялись. Луиза всегда получает то, что хочет.

А Луиза не знает, чего она хочет. Она не хочет ничего хотеть.

С Луизой она подружилась в скаутском лагере. Сколько им тогда было? Слишком мало, чтобы надолго уезжать от родителей. Зубы и те еще не все сменились. Случалось даже писаться в постель от тоски по дому. От одиночества. Спали в двухъярусных кроватях друг над другом. Скаутский лагерь для девочек пах мочой. Это в лагере Луиза узнала, что у Луизы кривые ноги. Там они иногда менялись одеждой.

Еще одна особенность Луизы, еще одна тайна. Кроме Луизы никто не знает. Даже виолончелисты. Даже Анна.

У Луизы нет музыкального слуха. Интересно наблюдать за ней на концертах, смотреть, как она смотрит на музыкантов. Во все глаза, не мигая. И лицо такое, будто она плохо расслышала имя важного собеседника. Наверно, поэтому Луиза и спит с ними, со своими виолончелистами. Потому что не понимает, зачем они еще нужны. Она не любит, когда что-ни-будь пропадает впустую.

Подходит официантка принять заказ. Луиза заказывает курицу-гриль и фирменный салат, а Луиза заказывает семгу с лимонным маслом. Официантка спрашивает у Анны, что та будет. Анна смотрит на мать.

— Она съест все, что угодно, лишь бы это было зеленого цвета, — говорит Луиза. — Брокколи сойдет. Или горох, стручковая фасоль, листовой салат. Лаймовый щербет. Булочки. Картофельное пюре.

Официантка удивленно смотрит на Анну:

— Пойду посмотрю, что у нас есть.

— А картошка не зеленая, — возражает Анна.

— Подожди, сейчас сама увидишь, — говорит Луиза.

— Если бы у меня были дети… — говорит Луиза.

— Но у тебя нет детей, — перебивает Луиза. Это она не со зла. Она вообще-то не злая, просто не всегда добрая.

Луиза с Анной пялятся друг на друга. Они всегда друг друга недолюбливали, но при Луизе стараются не ссориться. До чего унизительно, думает Луиза, враждовать с кем-то, кто настолько младше тебя. С дочкой подруги. По идее, мне должно быть жалко ее. У нее нет отца. Она скоро вырастет. Грудь. Прыщи. Мальчишки. Анна, наверно, будет стесняться своих старых фотографий. Низенькая, толстая, вечно в зеленом, — похожа на динозаврика Дино из рекламы йогурта. Она даже читать еще не умеет!

— Это еще что, вот раньше она ела только собачью еду, — смеется Луиза.

— Когда я была собакой… — начинает Анна.

— Не была ты никакой собакой, — обрывает Луиза, злясь на себя за эту вспышку.

— Откуда ты знаешь?

— А я видела, как ты родилась. Даже как твоя мама была беременная. Я тебя знаю с тех пор, когда ты была вот такой крохой, — она сложила пальцы точно так же, как метрдотель, только еще плотнее.

— Это было раньше. Когда я была собакой, — настаивает Анна.

— Да прекратите вы ругаться, — говорит Луиза. — Луиза, когда Анна была собакой, тебя не было. Ты была в Париже. Помнишь?

— Да, — кивает Луиза. — Когда Анна была собакой, я была в Париже.

Луиза работает в турагентстве. Организует поездки для пожилых. В основном для пенсионерок. Отправляет их в Лас-Вегас, в Рим, в Белиз, в круизы по Карибскому морю. И сама много ездит, останавливается в трехзвездочных гостиницах — пытается влезть в шкуру пенсионерки. Понять, чего той хотелось бы на ее месте.

Мужья у большинства этих женщин либо в больницах, либо умерли, либо бросили их и живут с молодыми. Пенсионерки спят по двое в комнате. Им нравятся шведский стол и сауна, чистые душистые подушки, на которые кладут шоколадки, и жесткие матрасы. Луиза представляет, как ей всего этого хочется. Представляет старость — просыпаешься утром в незнакомой стране, где такая непривычная погода и такие неудобные кровати. А на соседней спит Луиза.

Вчера Луиза проснулась в три ночи. На полу рядом с кроватью лежал мужчина. Голый. Он лежал на спине и разглядывал потолок — с открытыми глазами и ртом, но совершенно беззвучно. И лысый. Абсолютно.

На руках и ногах ни волоска, даже ресниц не было. Дородный — не толстый, но плотный. Да, именно плотный. Трудно определить возраст. Было темно, но Луиза решила, что он не обрезан.

— Что вы здесь делаете? — громко спросила она. Мужчина молчал. Отлично, подумала Луиза. И пошла на кухню за шваброй. Когда вернулась, его уже не было. Луиза заглянула под кровать, но гость, видно, и впрямь ушел. Она обошла все комнаты, проверила на всякий случай, закрыта ли входная дверь. Закрыта.