Энн Тайлер - Обед в ресторане «Тоска по дому»

Коди ел рассыпчатый пирог и думал о детях своей матери, о Дженни, например, которая вечно сидела на диете — лимонной воде и листьях салата, — никогда не позволяла себе сладкого и часто вовсе не являлась к столу, будто ни на миг не могла забыть неодобрительную мину на материнском лице. Да и сам Коди, признаться, не далеко от нее ушел. Для него пища, казалось, не имела никакого значения; это было нечто необходимое другим, и ради этих других — когда у него бывало свидание с девушкой или деловой ленч — он за компанию заказывал что-нибудь и для себя. Дома же у него в холодильнике хранились только сливки для кофе и лимоны для джина с тоником. Он никогда не завтракал, нередко забывал и о ленче. Иногда в послеобеденный час у него вдруг начинало сосать под ложечкой, тогда он посылал секретаршу в закусочную. «Что принести?» — спрашивала она, а он отвечал: «Все равно, какая разница». Она возвращалась с пирожком, китайским блинчиком или бутербродом с ливерной колбасой — ему и в самом деле было безразлично. Он не замечал даже, что именно она принесла. Откусив раз-другой, Коди продолжал диктовать и откладывал еду в сторону, а уборщица потом выбрасывала остатки. Одна женщина, с которой он как-то обедал, сказала, что это признак своего рода неполноценности. Понаблюдав, как он расковырял свою рыбу, а затем отодвинул тарелку, так и не проглотив ни кусочка, и, отказавшись от сладкого, великодушно и терпеливо ждал, пока она расправится с огромной порцией шоколадного мусса, она обвинила его в… как это она выразилась? — в отсутствии способности получать удовольствие от еды. Тогда он не понял, как ей удалось сделать столько выводов, разделив с ним одну-единственную трапезу. И по сей день все еще не мог с ней согласиться.

Да, лишь Эзра, по-видимому, сумел избежать всего этого. Эзра был такой непробиваемый, такой тугодум — ничем его не проймешь. Он всегда ел с аппетитом, любую стряпню — свою или материну. Он охотно ел все, что подавали, особенно хлеб; со временем ему придется следить за своим весом. Но самое главное — он по природе своей был «кормителем», любил кормить других. Поставит перед тобой какое-нибудь блюдо и стоит рядом в ожидании, подперев рукой подбородок, провожая глазами каждое движение твоей вилки. Было что-то нежное, почти любовное в его отношении к людям, которые ели то, что он для них приготовил.

Как Рут, подумал Коди.

И попросил у нее еще кусок пирога.

Теперь по утрам он звонил ей из Нью-Йорка и нередко будил при этом хозяйку; когда Рут отзывалась, голос у нее был все еще хриплый — то ли со сна, то ли от изумления. И всякий раз, отвечая на его вопросы, она исподволь оттаивала, хотя поначалу говорила отрывисто. Да, да, у нее все в порядке. В ресторане все хорошо. Обед вчера прошел нормально. А потом (постепенно удлиняя фразы, будто вновь сдаваясь ему) она признавалась, что этот дом начал действовать ей на нервы — какие-то странные жильцы, шлепают в тапочках днем и ночью, никто никуда не выходит, хозяйка вечно торчит перед телевизором. Эта хозяйка, вдова, была уверена, что у Перри Комо брови вздергиваются вверх оттого, что природа наградила его басом, а ему приходится брать высокие ноты и от этого у него постоянно болит горло; она, мол, слышала, что Артур Годфри тоже многие годы жил в постоянных муках, а улыбался на экране героической улыбкой и ерзал на стуле потому, что каждый шаг для него как нож в сердце. Для самой хозяйки, миссис Полинг, вся жизнь была сплошной мукой, и Рут стала задумываться над тем, как же ей оставаться здесь дальше.

По пятницам и субботам Рут носилась вечером по кухне ресторана, кромсая говяжьи ножки и сбивая белки. Эзра работал спокойнее. Коди сидел за деревянным столом. Рут время от времени ставила перед ним какое-нибудь блюдо, и он добросовестно поглощал его. Каждый съеденный им кусок был объяснением в любви. И Рут это понимала. Она держалась настороженно, искоса поглядывая, как он вылавливает из бульона клецки, и он старался, чтобы на тарелке не осталось ни крошки.

По воскресеньям в яркие солнечные утра он звонил в дверь дома, где Рут снимала комнату, и, когда она выходила, притягивал ее к себе. Он целовал ее с неотвязным ощущением, что какая-то часть Рут все еще ходит по дому за его спиной, озорная, веселая и даже теперь неуловимая, заглядывает под крышки кастрюль, хлопает дверцами кухонных шкафчиков, что-то напевает себе под нос и вытирает руки о джинсы.

— Не понимаю, — сказал им Эзра.

— Давай начнем все сначала, — сказал Коди.

— Это что — шутка? — спросил Эзра. — Да? Шутка?

— Мы с Рут… — начал Коди.

Но Рут перебила его.

— Эзра, милый, послушай, — сказала она, шагнув вперед. На ней был темно-синий костюм, который Коди купил ей для поездки, и туфли с тонкими ремешками, на высоких каблуках. И хотя стоял удивительно жаркий августовский день, кожа ее казалась прохладной, сухой, словно напудренной, и веснушки ярко выступали на ней. — Эзра, ей-богу, мы не думали, что все так получится, нам это и в голову не приходило — ни мне, ни Коди.

Эзра застыл в ожидании. Смысл сказанного, видно, еще не доходил до него. Спиной он упирался в огромную старую ресторанную плиту, как бы отступив перед этой новостью.

— Все получилось само собой, — сказала Рут.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказал Эзра.

— Эзра, милый…

— Ты никогда так не поступишь. Это неправда.

— Видишь ли, я сама не понимаю, как получилось, что мы с Коди… Конечно, надо было раньше сказать тебе, но я думала, это просто… Просто глупость… Он такой умный, такой важный, он мне не пара; это просто сон какой-то, понимаешь…

— Но должно же быть всему объяснение… — сказал Эзра.

— Мне очень жаль, что так получилось, Эзра.

— Наверняка сейчас все пойму, — сказал он. — Подождите минутку. Дайте сообразить…

Они ждали, но он молчал. Прижал пальцы ко лбу, будто решал какую-то сложную загадку. Немного погодя Коди тронул Рут за локоть.

— Ну, до свидания, Эзра, — сказала она. И они с Коди ушли.

В машине Рут всплакнула. Не разрыдалась, нет, но, отвернувшись к окну, тихонько пошмыгала носом.

— Тебе плохо? — спросил Коди.

Рут покачала головой.

— Ты передумала?

Она снова покачала головой.

Они собирались ехать поездом — так хотела Рут, она еще никогда в жизни не ездила поездом — в Нью-Йорк, где решили обвенчаться. Из ее родни, сказала она, почти все перемерли, а тем, кто еще жив, нет до нее дела; так что совершенно незачем устраивать свадьбу в ее родном городке, что же касается родных Коди… Все ясно без слов. На первых порах они поживут в Нью-Йорке, а дальше все постепенно утрясется.

Рут сняла белую перчатку, уже посеревшую по швам, скомкала ее и вытерла слезы.

Возле Пенсильванского вокзала Коди нашел автостоянку, где принимали плату за неделю вперед. Ехать поездом, разумеется, было большой морокой, но ради Рут он был согласен на все. А она уже заметно ожила. Спросила у Коди, как он думает, будет ли в поезде вагон-ресторан — «обеденный вагон», как она выразилась. Коди сказал, что должен быть. На стоянке он взял у служащего квитанцию и, крякнув, вылез из-за руля. За последнее время он слегка располнел. Он вытащил из багажника чемодан Рут. Она не привыкла к высоким каблукам и неуверенно ковыляла рядом, то и дело царапая по тротуару.

— Надеюсь, я скоро привыкну к ним, — успокоила она.

— Но ты не обязана ходить на каблуках, если не хочешь.

— Нет, обязана, — возразила она.

Коди взял ее под руку и провел в здание вокзала. Неожиданная прохлада огромного, гулкого помещения, казалось, ошеломила ее. Она умолкла и, пока Коди ходил за билетами, только озиралась вокруг. Женщина из очереди, наклонившись к окошку, спорила с кассиршей насчет стоимости билета, мужчина в ослепительно белом костюме повернулся к Коди и закатил глаза, безмолвно намекая на безнадежность ситуации. Коди сделал вид, что не заметил этого. Он оглянулся, словно желая посмотреть, сколько за ним скопилось народу, и молодая полная женщина с ребенком тут же улыбнулась ему, будто только и ждала, когда он обернется.

— Коди Тулл, — произнесла она.

— Да…

— Я Джейн Лаури. Ты помнишь меня?

— Джейн! Джейн Лаури! Рад видеть тебя. Очень рад… А это твоя дочка?

— Да. Поздоровайся с мистером Туллом, Бетси. Мистер Тулл и твоя мамочка учились в одном классе.

— Значит, ты замужем, — сказал Коди, продвигаясь вместе с очередью вперед. — Нет, надо же…

— Помнишь, как я явилась к тебе без приглашения? — Она засмеялась, и в наклоне ее головы на миг ожила та девушка, которую он знал когда-то.

Он вспомнил — их дом находился на Бушнелл-стрит. У нее были на редкость красивые волосы, которые до сих пор отливали золотом, только сейчас она их коротко подстригла.

— Я тогда была в тебя влюблена, — сказала она, — господи, ты небось решил, что я круглая идиотка…