Франсин Проуз - Голубой ангел

Шерри начнет его жалеть, и его мучения, и без того вполне заслужен­ные, станут совсем невыносимыми. Выть хочется: что за глупость, ну за­чем он пил эту ядовитую смесь похоти и самообмана, пил такими ма­ленькими глотками, что с легкостью убеждал себя, будто и не пьет вовсе? На самом деле хочется сейчас ему только одного – лежать, прижав­шись к Анджеле Арго. Но она уже уселась в кровати, скрестив ноги, при­слонившись спиной к стене. Свенсон отодвигается, освобождая ей мес­то. Они держатся с такой непринужденностью, словно не было сексуальных игр: просто две соседки по общежитию собрались заняться маникюром и посплетничать. То, что оба обнажены, никак их не стесня­ет. Он тоскливо смотрит на стены, и взгляд его выхватывает самое пе­чальное: Берт Лар, Гарольд Ллойд, Бастер Китон. Ну почему у Чаплина такой мрачный вид? У него же были сотни женщин.

– Жалко зуб, – говорит Анджела. – Но в сексе чего только не бывает. Со мной однажды такое приключилось. Прямо посреди любовной игры начался эпилептический припадок. Повезло еще, что легкий. Мой партнер бы спятил, если бы я стала биться головой и исходить слюной. Но я собралась с силами и просто ушла.

Как это мило с ее стороны – поведать о собственном провале. Но с другой стороны… а если бы у нее начался припадок сейчас? Что бы он делал?

– Я не знал, что у вас эпилепсия, – говорит он.

– Я сейчас на таблетках. Все в порядке.

– Достоевский тоже страдал эпилепсией.

Свенсон слышит какой-то шум за дверью. Он лежит голый в комна­те студентки. А что, если она ненормальная, заманила его сюда, а потом заявит на него, и его выгонят с работы.

– Дверь запирается? – спрашивает он.

– Ага, – кивает Анджела. – Я ее сразу заперла. Как только мы вошли.

Значит, она все специально подстроила. Э, куда ты катишься? Так ведь недолго превратиться в очередного Адама, обвиняющего Еву в том, что она съела яблоко. Сам не маленький. Сам этого хотел. Взрослый че­ловек, преподаватель. Знал, на что идет. Отличный момент разобраться со своим подсознанием. Или с совестью? Он только что пытался, но не смог трахнуть свою студентку. Впрочем, кто, собственно, проявил ини­циативу? Интересный вопрос. Она ведь пишет как раз про роман учите­ля и ученицы. Может, это психологическое исследование, понадобив­шееся ей для следующей сцены?

Она жмется к нему, как обезьянка, с нежностью – или с сострадани­ем? – ерошит ему волосы. Ее соски касаются его лица. Свенсон ловит один ртом, она отнимает его непроизвольным, уверенным движением, и Свенсон вспоминает – да поможет ему Бог! – как Шерри вынимала из ротика Руби грудь, когда та, насосавшись, засыпала.

Он одевается, а Анджела, по-прежнему обнаженная, идет к компью­теру.

– Давайте еще разок попробуем, – говорит она. Он даже не сразу понимает, что речь не о сексе, а о принтере. – Вдруг мы сотворили чудо? – На сей раз она имеет в виду секс.

Он любуется ее гибким, ловким телом. Главная ее прелесть в естест­венности. Она щелкает мышкой. Принтер мурлычет. Один за другим на стол соскальзывают три листа бумаги.

– Есть! – сообщает она. – Мы таки его реанимировали. Магия какая-то.

Она дожидается, пока он оденется полностью, и протягивает ему ли­сточки.

– Конец главы, – говорит она.

– Замечательно, – говорит Свенсон неуверенно. – Постараюсь про­ читать поскорее.

Звучит это несколько вымученно – он словно расплачивается за удо­вольствие. Так, стоп! Ему же действительно нравится роман Анджелы. Он вовсе не прикидывался, не врал, лишь бы заманить ее в постель. На самом деле все было ровно наоборот. Анджела начала ему нравиться именно потому, что понравился роман. Надо было все так и оставить, не следовало путать одно с другим. Впрочем, никакой катастрофы не про­изошло. Он замолкает, но в конце концов не может удержаться и гово­рит:

– Вы, конечно, понимаете, что рассказывать об этом не стоит. Иначе будет жуткий скандал.

Одно он знает наверняка: вести семинары так, точно ничего не бы­ло, станет очень и очень нелегко.

– Конечно, – говорит Анджела. – Разумеется. Вообще-то я собиралась растрезвонить об этом всем. Мечтаю, чтобы нас обоих выгнали из Юстона. Только вот не хочу, чтобы мой парень про это узнал.

Ах да. Ее парень. У него зубы во время полового акта небось не ломаются.

– Ничего не было, – говорит Анджела. – Потом как-нибудь… ну, мы могли бы…

– Я – с удовольствием, – говорит Свенсон, не вполне, впрочем, понимая, что она имеет в виду. Но сейчас не время это выяснять. Надо поскорее уходить отсюда – пока его репутация не загублена окончательно.

– Я прочту и позвоню вам. – Он всегда так говорит. Наверное, Анджела права. Они могут общаться как раньше.

– Буду ждать, – говорит Анджела. Нет, что-то все-таки изменилось. Начнем с того, что раньше она не подходила к нему обнаженной, никогда – само ехидство! – не протягивала ему руку на прощанье.

– Пока, – говорит она и, не подумав одеться, возвращается к компьютеру.

Свенсон выскакивает в коридор, даже не проверив, пусто ли там. Удача, похоже, все еще сопутствует ему, наверное, это судьба, благос­клонная к любовникам, если они с Анджелой могут таковыми считаться. Во всяком случае, они уже не просто учитель и ученица. Что-то измени­лось бесповоротно. Что семинар – вся его жизнь пойдет теперь иначе. Он подходит к лестнице и нос к носу сталкивается с Клэрис.

– Добрый день, Клэрис! – говорит Свенсон.

– Добрый день, профессор Свенсон.

Он и не пытается объяснять, что приходил, потому что помогал Ан­джеле покупать компьютер. Он не может заставить себя произнести имя Анджелы вслух, частично и потому, что точно знает – именно об Андже­ле Клэрис и подумала, она догадалась, что сейчас произошло. Прочита­ла по его лицу.

– Ну что ж, – говорит Свенсон, – увидимся на семинаре.

– До встречи, – отвечает Клэрис, наблюдая за тем, как он вприпрыжку сбегает по лестнице.

Свенсон проверяет почту. Не пришло ничего. Ну, не совсем ничего. Имеется коричневый конверт с купонами на скидки, который долго еще проваляется на кухонном столе, и они с Шерри будут на него посматри­вать, стыдясь своей лени и нежелания пусть по мелочам, но экономить на хозяйстве, пока тот, кому это надоест первому, не выбросит конверт в мусорное ведро. Глядя на стопку так и оставшихся без ответа пригла­шений на роскошные приемы, на литературные конференции, которые проводят на виллах Тосканы и виноградниках Сономы, он думает про Лена Карри.

Контраст между незаслуженной популярностью Лена и собствен­ным незаслуженным изгнанием вызывает у него приступ недовольства и раздражения, объектом которого при отсутствии иных становится Шерри, хотя она этого ничем не заслужила, разве что бедняжку угораз­дило сидеть вот тут на кухне и листать кулинарную книгу, видно, в поис­ках рецепта чего-нибудь изысканного ему на ужин, под занавес дня, ко­торый он провел, изменяя – ну, вернее, пытаясь изменить – своей супруге со студенткой.

У Шерри наверняка тоже выдался непростой денек. Когда возника­ют причины для волнений, Шерри обычно обращается к секретам «Си­цилийской кухни». Кухни той древней культуры, в которой роль семей­ного психолога берут на себя суровые мужчины, родственники обманутой жены, а в качестве лечения выбирают похищение и/или убийство.

– Чего нам хочется? – спрашивает Шерри, не отрывая взгляда от книги.

– Хочется миллион долларов. Новую жизнь. Хочется вернуться на двадцать лет назад…

– На ужин, – перебивает его Шерри.

– Овсянки, – говорит Свенсон.

– Чего-чего?

– Я сегодня зуб сломал. – Свенсон трогает языком зазубренный осколок. Срочно нужно к стоматологу. Вдруг придется пломбировать канал? Может, уже нерв обнажился? Нет, он бы почувствовал.

– Ой-ой-ой! – Шерри морщится словно от боли. – Как тебя угораздило?

– Об оливковую косточку, – объясняет Свенсон,

– Откуда взялась оливка? В университетской столовой такую экзотику, по-моему, не подают.

А где сострадание? Ну поморщилась, ну охнула, и все? А теперь Свен­сону разбираться с этой оливкой. Неопытным врунам надо давать до­полнительные пять секунд на размышление.

Да уж… Про несуществующую оливку Свенсон не додумал. Он выжи­дает пару секунд – лжец в нем еще не проснулся окончательно.

– Знаешь, удивительная вещь. Во мне вдруг открылась неукротимая тяга к оливкам. Я отправился в «Мини-март», купил банку оливок и всю ее съел, а потом – знаешь, как бывает: сосешь и сосешь косточку, даже забываешь о ней. И тут – р-раз!

Монолог на чистом адреналине, ну и ладно, лишь бы сработало. Очень часто проходит именно неправдоподобная ложь.

– Ты что, забеременел? – спрашивает Шерри.

– Что? – изумляется Свенсон. – Что?

– Тебя тянет на соленое и острое. Тед, слушай, а ты ведь на долю секунды, но всерьез испугался, что забеременел.

– Шерри, это не шутки. У меня сломан зуб. Лет в двадцать думаешь, что исправить можно все. К сорока семи понимаешь, что это не так.