Первая в списке - Виткевич Магдалена

– Роза, – спросила я, когда мы вернулись, – как так получилось, что ты научилась укрощать смерть?

– А почему ты думаешь, что я способна на такое? Да и вообще, разве кто-нибудь может научиться этому?

Глава третья

А я тебе тихо скажу, прошепчу, и пусть небо слезами брызнет:

О жизнь, я люблю, я люблю, я люблю тебя больше жизни.

Даже если туманом и дымом ты путь застилаешь.

Даже если преграды на трудном пути расставляешь,

Даже если ты часто взаимностью не отвечаешь,

Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю тебя, жизнь.

Я не знаю, как я справляюсь. Мне кажется, что у меня постоянное чувство вины по отношению к моим маме и папе…

Я должна была рассказать все с самого начала. Я родилась в маленьком городке под Быдгощью. Думаю, я стала большим сюрпризом для моих родителей. Маме было за сорок, папа был немного старше. Я была неожиданным подарком судьбы, так ко мне и относились, как к подарку. Мои родители очень хотели иметь детей, но им это не удавалось. Они уже перестали верить, что у них когда-нибудь будет потомство. Поэтому день моего рождения стал самым счастливым днем в их жизни, особенно для отца. Я была типичной папиной дочкой. Он считал, что я чудо, и из-за этого хотел, чтобы я носила самое красивое имя. Вот почему он назвал меня Розой. Мама сначала протестовала, хотела, чтобы я стала еще одной из Кась, Магд или других Анют. Папа, однако, на это не согласился. Он знал, что я буду Розой. В конце концов мама смирилась с этим.

Я сидела у него на коленях, и мы часами разговаривали на самые разные темы, какие только маленькая девочка может обсуждать с отцом. У нас были свои тайны и ритуалы. Такие, о которых знали только мы. Каштаны, например. Каждый год, как только созревали каштаны и начинали падать на землю, мы соревновались, кто из нас первым найдет каштан и принесет его как доказательство своей наблюдательности. Всего лишь один каштан, зажатый в кулаке. Конечно, тот, кому предъявляли первый найденный каштан, всегда был им удивлен. Или притворялся удивленным. Это был такой наш с папой обычай, о котором знали только мы.

У нас был довольно большой дом под Быдгощью. Зимой в нем было прохладно. Печки, которую топил папа, не хватало, чтобы обогреть все комнаты. Я часто сидела в коридоре на маленькой скамеечке, которую папа приладил прямо под вешалкой для пальто. Сидела там, зарывшись в теплую одежду, – там я чувствовала себя уверенно и в безопасности. Если бы я тогда знала о «Хрониках Нарнии», могла бы подумать, что это побег в иной мир. Хотя в то время я еще не убегала. Я стала делать это гораздо позже…

Мы жили втроем: папа, мама и я. Папа, сколько я себя помню, постоянно болел. У него были проблемы с кровообращением. Это было двадцать лет назад, даже больше двадцати, сейчас медицина сильно продвинулась вперед. Он принимал какие-то лекарства, но все равно ему пришлось лечь в больницу. С той поры я стала чаще сидеть на той скамеечке, прижавшись к его большой дубленке. Я вдыхала ее запах, и мне казалось, что я в безопасности и нет никаких проблем.

Сначала папа лежал в больнице в Быдгоще. В те времена детей в палату не пускали, его навещала мама. Я не любила оставаться дома одна. Я часто ходила с ней и ждала у ворот больницы. Теперь я удивляюсь, что охранник, сидя неподалеку в тесном, но теплом помещении, даже не реагировал на то, что маленькая девочка в красном плаще мерзнет под осенним дождем под липой, с которой осыпались желтые листья.

Я тогда не жаловалась, а терпеливо ждала, совершенно не думая о том, что я делаю и зачем. Так выглядел мой день. Я очень скучала по отцу. С мамой я была меньше связана. Мы мало разговаривали. Она, кажется, не испытывала в этом необходимости, а я просто не умела с ней разговаривать. Так было всегда. Потом кто-то устроил папу в больницу Медицинской академии в Гданьске. Назначили операцию. Говорили, что врачи там лучше наших, быдгощских. Может, и врали, не знаю. Я молилась, чтобы операция прошла успешно, чтобы папа вернулся домой.

Я помогала упаковывать его чемодан. Белье, полотенца, тапочки, халат в коричнево-рыжую полоску. Когда я думаю о папе, у меня перед глазами часто предстает его образ именно в этом халате. Как он сидит на кровати и зовет меня: «Розочка!» В основном только так он ко мне и обращался.

Мы навещали его редко. Иногда с нами ездила тетка Анька, мамина младшая сестра. Жила она в том же городе, что и мы, но так как, в отличие от мамы, водила машину, то иногда отвозила нас в Гданьск. Чаще всего, однако, мы ездили к отцу на поезде, всегда по воскресеньям. Я ждала этого дня целую неделю. После серьезной операции папа очень долго пролежал в больнице. Туда мне разрешали входить, и я могла встречаться с ним.

В Медицинской академии царила типично больничная атмосфера: специфический свет, специфический запах, особые люди – все они бесшумно сновали по коридорам, суетливые, грустные, испуганные, готовые к действию. И лишь один человек отличался от всех. У него в глазах было что-то такое, чего нельзя было не заметить. Это был священник. Папа никогда особо не был связан с церковью, но с этим священником он встречался каждый день. Видно, на краю жизненного пути человеку нужно что-то подобное. Я помню, что в тот день, когда мы снова шли к нему, я нашла каштан, положила его в карман и хотела отдать папе, чтобы напомнить ему о нашем маленьком ритуале. Именно тогда я познакомилась со священником, который подружился с папой. Это был настоящий священник, добрый. Мало теперь таких… Его лицо отличалось от всех лиц, которые я видела в больничных коридорах. Оно было радостным и внушающим доверие. У него в глазах были спокойствие и надежда. Когда я встретила его, он обнял меня. Он даже не сказал, что все будет хорошо, но я почувствовала, что я справлюсь. Такой настоящий ангел-хранитель.

Каштаны уже появились, и я их находила, но в тот день я не принесла отцу каштан. И при последующих посещениях тоже нет. Не знаю почему. Конечно, мне хотелось, чтобы он поправился, вышел на прогулку со мной, нашел бы каштан для меня, а я сделала бы такие удивленные глаза – это ж надо, везет же некоторым! Нет… просто я боялась: если дам ему каштан, он подумает, что это все, конец, и тихо отойдет в мир иной, а я очень не хотела, чтобы он уходил.

К сожалению, это произошло. Я не могла этого понять. Не могла понять, почему мой отец оказался таким эгоистом и оставил меня одну, не предупредив меня и не спросив разрешения. Я даже не успела попрощаться с ним! Я поехала туда с мамой и с теткой Анькой. Мама с тетей остались улаживать какие-то дела, а меня отвели к знакомым моих родителей – совершенно незнакомым для меня людям. Я просидела весь день как парализованная. Потом я спустилась вниз – там меня ждала тетя с папиным чемоданом в одной руке и с этим халатом в коричнево-рыжую полоску в другой. Его рукав свисал, утопая одним краем в луже. Ах, как я злилась на тетку за этот рукав! Халат, по всей видимости, не влезал в чемодан. Тетка Анька не проронила ни слова. Нервно ощупала карманы в поисках сигарет. Не нашла. Отдала мне халат, а чемодан положила на заднее сиденье и направилась к ближайшему киоску. Через некоторое время вернулась, глубоко затягиваясь. А я даже не знала, что она курила. Так редко мы виделись.

Какое-то время я стояла без движения, обняв халат. Погрузила в него лицо и почувствовала себя в безопасности. Я снова была маленькой папиной дочкой, сидевшей у него на коленях и в его объятиях.

Я не могла смириться с тем, что умер отец. Как он мог так поступить со мной? Я же была его маленькой дочкой! Я бунтовала против всего. Против мамы, у которой все из рук сыпалось после смерти папы, против Бога, потому что так не поступают. А еще был бунт против моей тети, потому что кто она вообще такая, чтобы решать, что папин халат надо выкинуть! Ведь не она, а я прижималась к нему, когда сидела на коленях у отца, рассказывая ему обо всем прекрасном и удивительном, что случилось со мной за день.