Фасолевый лес - Кингсолвер Барбара

– Схожу за пивом, – сказала я и принесла остатки упаковки обратно в гостиную, держа ее, как сумку, за пластиковые колечки. Открыв со щелчком пару банок, я хлопнулась на диван, уже не заботясь о том, как выгляжу. Девчоночьи нервы, терзавшие меня полчаса назад, казались мне смешными и нелепыми. Это все равно, как запасть на парня, а потом узнать, что он встречается с твоей матерью или учительницей математики. Эстеван был человеком из другого мира.

– Не знаю даже, как сказать, – сказала я. – Мне казалось, у меня была довольно трудная жизнь. Но я снова и снова открываю для себя, что жизнь может быть так ужасна, что я не могла и представить.

– Я понимаю, что иногда лучше не знать, – сказал Эстеван.

– Нет, это нечестно. Вы думаете, вы иностранец, а я американка, и, когда наш президент отправляет в вашу страну телефоны, чтобы пытать людей, я специально отворачиваюсь в сторону? Но никто не спрашивает моего разрешения. Иногда я сама чувствую себя здесь иностранкой. Я приехала из мест, которые настолько отличаются от Тусона, что они показались бы вам совершенно другой страной, где дома украшают грязью, а плодить детей – это национальный вид спорта. Люди там выглядят не так, говорят не так. Я и половины не понимаю того, что происходит здесь.

Маленькая тень появилась в дверном проеме, и мы оба подскочили. Это была Черепашка.

– Ах ты, негодница! – возмутилась я, имитируя серьезность. – Ну-ка, немедленно прыгай обратно в кровать.

Черепашка отпрыгнула на один шаг, и мы с Эстеваном не без труда сдержали улыбку.

– Немедленно, – повторила я голосом угрожающим – насколько смогла изобразить угрозу.

Черепашка сделала еще один прыжок, одновременно хлопнув в ладоши, потом еще и еще один. Мы слышали, как она прыгает и одновременно хлопает в кухне и наконец в спальне. После этого хлопки прекратились – Черепашка улеглась. Снежок прыгнул на спинку дивана позади моей головы, как будто ждал чего-то. Мне стало не по себе.

– Я просто хочу сказать: «Не делайте выводы, не зная всех фактов», – сказал Эстеван. – Вы не знаете, что пришлось пережить Эсперансе.

Я была озадачена. Он с середины подхватил разговор, который мы начали без моего ведома.

– Конечно, не знаю.

Эстеван отвернулся и прижал пальцы к уголкам глаз. Я понимала – он тайком плачет, как это делают мужчины, стесняясь показать слезы. Он проговорил что-то, что я толком не расслышала, и добавил имя: Исмена.

Мягким движением я столкнула Снежка со своей шеи и спросила:

– Что?

– Помните тот день, когда мы поехали на пикник в пустыню? Вы еще спросили, почему Эсперанса так внимательно смотрит на Черепашку, и я сказал, что ваша девочка очень похожа на ребенка, которого мы знали в Гватемале.

Я кивнула.

– Того ребенка звали Исмена.

Мне было страшно понять, что он имеет в виду. Я спросила Эстевана, была ли Исмена их с Эсперансой дочерью, и он ответил утвердительно. Ее забрали во время рейда по их кварталу, в котором были убиты брат Эсперансы и двое их друзей. Все они были членами учительского профсоюза. Эстеван рассказал, в каком состоянии они нашли тела убитых. Когда он говорил об этом, он не плакал. Не плакала и я. Трудно объяснить, но бывает такой ужас, что слезам просто не остается места. Плакать было бы все равно что волноваться о пятнах на мебели, когда дом объят пламенем.

Но Исмена не была убита. Ее просто забрали.

Понять все это было невозможно, сколько бы я ни старалась. Конечно, мне хватило мозгов не спросить: «А чего это вы не позвали полицию?». И все-таки я не могла понять, прочему они не попытались вернуть дочь, если знали, что ее забрала полиция, и знали, куда забрала.

– Не злитесь на меня, – попросила я. – Я знаю, что ничего не смыслю в этом. Простите. Просто объясните мне.

Но Эстеван и не злился. Когда он что-то объяснял, он становился более спокойным и терпеливым, словно перед ним была не я, а класс.

– Мы с Эсперансой знали имена еще двадцати членов профсоюза, – сказал он. – Профсоюз учителей не мог проводить открытые встречи, мы работали в ячейках и общались, обмениваясь посланиями. Большинство из нас знали по именам еще четверых членов организации – не больше. Так обстоят дела в Гватемале – там необходимо быть крайне осторожным. Если ты хочешь что-нибудь изменить в стране, то рискуешь умереть. Это не ваш Союз учителей и родителей. Так он, кажется, называется?

– Я понимаю.

– Троих только что убили, включая брата Эсперансы, но семнадцать были еще живы. Мы с ней знали по именам каждого из этих семнадцати. Вы же понимаете, что полиции мы были нужны живыми, а не мертвыми? Они как раз и хотели, чтобы мы принялись разыскивать Исмену.

– То есть они использовали ее как… как приманку. Наточили чертов крючок и пытались вас на нее ловить?

– Да, чертов крючок…

Он вновь отвернулся.

– Иногда, через некоторое время, этих детей… этих детей усыновляют и удочеряют. Люди из армии или из правительства – те, кто не может иметь своих.

Я сидела оглушенная, словно приняла какой-то наркотик.

– И вы предпочли спасти этих семнадцать человек, но потерять дочь? – спросила я. – И даже не попробовали ее вернуть?

– А что бы вы сделали, Тэйлор?

– Не знаю. Мне больно это говорить, но я правда не знаю. Я даже думать боюсь о мире, в котором люди могут стоять перед таким выбором.

– Вы живете в этом мире, – сказал он спокойно. Я знала это, только не хотела знать. И вот тогда потекли слезы, полились по щекам, и мне уже никак их было не остановить. Эстеван обнял меня за плечи, я разрыдалась ему в плечо. Дамба рухнула окончательно.

Мне было неловко. Из носа у меня текло.

– Я вам всю рубашку измажу, – проговорила я.

– Я не знаю, что такое измажу, – сказал Эстеван.

– Вот и хорошо.

Вряд ли на целой Земле нашлись бы слова, чтобы объяснить, что я в этот момент чувствовала. Оказывается, вся моя жизнь была результатом тупого, но счастливого стечения обстоятельств, совершенно идиотского везения. А я этого даже не замечала.

– По-моему, как – случается что-то плохое, а, смотришь, выходит хорошее. Я, например, сломала рычаг привода клапана, зато нашла Черепашку. Наехала на разбитое стекло и тут же встретила Мэтти.

Стиснув руки на животе, я попыталась подавить рвущиеся из груди всхлипывания.

– Знаете, – продолжала я, судорожно дыша, – я ведь всю первую половину жизни провела, избегая двух вещей: материнства и автомобильных шин. А оказалось, что это – счастье!

Неожиданно в дверном проеме вновь появилась Черепашка. Я не знаю, сколько она там стояла, но она смотрела на меня взглядом, которого я не видела с тех пор, как мы с ней встретились на равнинах Оклахомы.

– Иди ко мне, тыковка моя, – сказала я. – Со мной все хорошо, не беспокойся, просто дала течь, только и всего. Попить хочешь?

Черепашка отрицательно покачала головой.

– Значит, пообниматься?

Черепашка кивнула, и я взяла ее к себе на колени. Снежок вновь прыгнул на диван. Я почувствовала его тяжесть – он проследовал вдоль спинки, спустился по подлокотнику и устроился на коленях у Эстевана. Минута – и Черепашка уже спала у меня на руках.

В детстве у меня был набор бумажных кукол. Набор назывался «Кукольная семья», и каждая из кукол имела имя, которое было написано на картонной подставке у нее под ее ногами. Их звали Мама, Папа, Сестренка и Малыш. Я играла в этих кукол с отчаянием, которое смешивалось у меня в душе с жуткой любовью, и не уставала играть, пока куклы, наконец, не рассыпались в пыль. Я любила их, несмотря на то, что их тесно спаянный семейный кружок был для меня за пределами досягаемости – точно так же, как впоследствии кружок футболистов и чирлидерш в моей школе.

Но в этот вечер, посмотрев на нашу четверку, устроившуюся на диване, я с болью в сердце подумала: в каком-нибудь другом мире мы могли бы стать Кукольной семьей.

Черепашка заерзала у меня на руках.

– Нет, – прошептала она, еще даже не проснувшись.