Дневник одинокого копирайтера, или Media Sapiens (сборник) - Минаев Сергей Сергеевич

– Надя, а почему ты лежала в снегу той ночью?

– Меня выкинули из машины. Два козла каких-то.

– А как ты оказалась в машине?

– Поймали ночью у казино на Арбате, запихнули в джип, отвезли на какую-то дачу. Там четверо мужиков…

– Что они с тобой делали?

– Ну… это… насиловали. А ещё тётка была…

– А что она делала?

– Смотрела. Говорила, скучно. Они меня стали бычками жечь.

– Надя, а почему ты попала на улицу?

– Из детдома сбежала.

– Почему? Тебя били?

– Да. Воспитатели. И ещё насиловали.

– За что?

– Я не хотела на митинги ходить. На какие-то молодёжные. За это и били.

– А как организация называлась?

– Я не помню. То ли «Ваши», то ли ещё как…

– «Наши», может быть?

– Да. Вроде того.

Камера отъезжает и показывает Пашу, который облизывает иглу, а затем делает себе укол в руку. Голос за кадром:

– Паша уже давно героиновый наркоман.

– Паш, а ты не боишься пользоваться чужим шприцем?

– А чё мне? Я давно уже на вичухе. В наркодиспансере сказали ещё, на малолетке. Мне терять нечего. Чего у меня будет в жизни ещё? Слышь, мелкий, иди сюда, я тебя вмажу.

Камера показывает, как Паша делает Вове укол этим же шприцем.

Голос за кадром:

– Он давно уже заразил и маленького Вову. Такова реальность современной России. Кто-то ест чёрную икру, а кто-то обречён на мучительную смерть в подвале. Этим детям уже никто не поможет. Да и хочет ли им кто-то помогать? У них ничего не будет в жизни, как сказал Паша. Неужели его отец, русский офицер, воевал в Афганистане для того, чтобы сын заживо гнил среди мух и использованных шприцев? Неужели групповое изнасилование – кара за то, что девчонка отказывалась ходить на политические сборища? Они не сами выбрали такую судьбу. Их просто бросили. Дети, у которых нет будущего. Может ли быть что-то страшнее? Что можно сказать о стране, в которой…

Стоп. Снято.

– Так, мальчики, девочки остаёмся в гриме. Ещё работаем три дубля, – слышится голос ассистентки режиссёра.

– Не верю. Я, блядь, не верю. Ни единому слову и ни единому жесту. А уж телезритель тем более не поверит! – Я встаю с кресла и иду к кофемашине.

– Ну, что опять не так, Антон Геннадьич? Идём же чётко по сценарию. Я и акценты ставлю там, где вы подчеркнули, – говорит мне режиссёр Аристарх. В своей полосатой кофте, расклёшенных джинсах и бейсболке он похож на осла из «Бременских музыкантов».

– А всё не так, Аристарх. Врубаешься? Нет? Я тебе объясню. Ты не Бондарчук, так что не строй тут из себя великого режиссёра. Ты мне ещё начни тут терминами сыпать. Раскадровка, смазанный фон. Ты банально должен сценарий экранизировать, а не «Войну и мир» ставить с массовкой в сто тысяч рыл. Кстати о массовке. Вот ты, придурок. Дубина великовозрастная, – говорю я актёру, исполняющему роль Паши, – ты, ты иди сюда, мерзость!

– А почему это я мерзость? – гнусавит он.

– Ты, урод, будешь с сосками своими манерничать и оговариваться. А меня будешь слушать. У тебя что в конце сценария написано?

– Написано «делает Вове укол в ногу». А я что делаю?

– Ты баран, понял, нет? Я даже в таком гриме понимаю, что никакой ты не мальчик-бомж, а клубная хабалка. Депрессивно-прогрессивная молодёжь, блядь. Поколение МузТВ. Ты ему не в ногу, ты в коленку колешь. Ощущаешь разницу? В ногу колют, когда вены на руках уже ушли. А ты этого не знаешь, потому что героином не ставился. Потому что ты, сука такая, сидишь целыми днями между показами в «Фейм кафе» и жрёшь экстази. А сценарий тебе западло внимательно прочитать. Я тебе плачу двести долларов в день не для того, чтобы ты моё время отнимал и нервы мне портил. А для того, чтобы работал. Ещё один прокол, и пойдёшь на хуй отсюда, я ясно излагаю?

– Ага.

– Не ага, блядь. А «извините, Антон Геннадьевич», плебейское отродье!

– Извините, Антон Геннадьевич… пожалуйста.

Я уже не на шутку разошёлся. Дебилы, которые не в силах по сценарию отыграть десятиминутную сцену, любого доведут до инфаркта. Я направляюсь к девчонке.

– Ты мне ответь на один вопрос. Как тебя там, кстати?

– Катя.

– Так вот, Катя… Катюша. Ты не понимаешь, где находишься?

– Я…

– Ты, ты. Что это за томный голос, а? Ты чё, участница реалити-шоу «Дом-2»? «Как построить любовь»? «Меня паймали ночью, у ка-а-азино», – передразниваю я. – Ты так будешь в «Кабаре» богатым папикам втирать. Таким вот блядским томным голоском. Я люблю «Пра-а-а-аду», «Ка-а-авалли» и «Курше-е-евель». Ты понимаешь, кого ты играешь? Нет?

– Понимаю…

– Ты играешь шлюху. Дешёвую шлюху на самом дне жизни. Тебе образ Сони Мармеладовой знаком?

– Ну… типа того…

– Типа того. «Преступление и наказание». Федор Михайлович Достоевский написал. Великий русский классик. Надо любить и знать русскую литературу. В жизни поможет. Понимаешь?

– Да, понимаю, Антон Геннадьевич.

– Ни хера ты не понимаешь, Катя! Вот снимет тебя богатый мужик. Допустим, даже олигарх лайт. Привезёт к себе домой или, не дай ему Бог, на отдых с собой возьмёт. А ты так и будешь канючить «Пра-а-ада». Ты же ничего, кроме этого, не знаешь. У тебя внутренний мир окружностью с кольцо «Шопар», которое ты у него выклянчишь. И выгонит он тебя к хуям. Потому как пустая и неинтересная тёлка. Запомни. Или запиши. В органайзер «Гу-у-учи», – снова передразниваю её я.

Я наливаю себе кофе, поднимаю лицо к потолку и говорю куда-то вверх:

– Так, голос за кадром меня слышит?

– Слушаю вас внимательно.

– У тебя чего голос такой похоронный? У тебя бабушка умерла?

– Нет, но вы же написали…

– Я написал «трагичным официальным голосом». А твоим голосом только объявлять: «Родственники могут подойти попрощаться с прахом». Патетики не надо. Не надо патетики. Мы готовим передачу о беспризорных детях, а не о солдатах-героях великой войны. Ясно?

– Да, спасибо, ясно.

– Так, мальчики, девочки, а также их родители. А также режиссёр, – резюмирую я. – Завтра материал должен быть у меня на столе, послезавтра эфир. Я с вами не могу боле находиться на одном квадратном километре, ибо это вредит моему здоровью. Я поехал. Аристарх мне в девять на трубку звонит. Всем ясно?

– Да, – раздаётся нарочито усталый нестройный хор голосов.

– Всё, покеда, граждане свободной России. Да, чуть не забыл. Вся группа оштрафована на 500 долларов за простой и ошибки в съёмке, которую бы снял студент-первокурсник с первого дубля. У меня пиджак стоит дороже, чем все декорации подвала вместе с вами. А у него от пара плечо начинает провисать. Так что за материальный ущерб.

Я закрываю за собой дверь. Затем открываю её снова. Просовываю голову в щель и добавляю:

– Скажите спасибо, что только за материальный ущерб. Моральный, он, понятно, ещё дороже. Чао, тарантины.

На выходе из подвала меня догоняет Аристарх:

– Антон… Антон Геннадьевич. Я хотел спросить про остаток гонорара.

– Чего?

– Ну, вы же мне не всё отдали…

– А ты материал снял? Ты сказал, это день съёмок, а уже третий пошёл.

– Так я же съёмочной бригаде из своих плачу…

– Вопрос не в простое бригады, а в том, что материал должен был быть готов вчера. Мне его сдавать послезавтра.

– Так вы же сказали… что… мы снимаем для фестиваля арт-хаус в Риге, я думаю, времени вполне достаточно… – Аристарх снимает бейсболку и чешет голову.

– Для фестиваля, для фестиваля. Но у меня партнёры-инвесторы. Я перед ними отчитываюсь. В общем, Аристарх, голову мне не морочь, а? Говорю, делай быстрее, значит быстрее. Ты не забывай, мы ещё хотели совместные проекты делать по твоим сценариям, помнишь, обсуждали на банкете?

– Да-да! Конечно!

– Вот. А если ты такую маленькую работу так долго делаешь, как же мы будем работать вместе? У меня начинают закрадываться… Ну, ты понимаешь, да? – Я открываю дверь и выхожу на улицу.

– Нет проблем, Антон. Клянусь, сегодня до вечера все отснимем, я только вот… – Аристарх надевает бейсболку обратно и семенит за мной.