Собаки и другие люди - Прилепин Захар

Хотя его никто и пальцем никогда не тронул, он почему-то боялся побоев, и не стеснялся это выказывать.

Несколько дней, а то и неделю после этих нотаций Кай оставался послушен.

Затем побег – с непременным возвращением возле самого дома – повторялся.

Так я понял: он играет. Сбежав, прячется неподалёку, и всю дорогу ведёт меня, наслаждаясь тем, что я его не вижу.

Вскоре я догадался, как можно предотвратить его побеги.

За минуту до исчезновения Кай отставал, становясь как бы рассеян, но при этом следя за мной боковым зрением. Ему было важно, чтоб я не стал свидетелем обмана.

Приметив его вороватое движение с целью юркнуть в ближайший куст, я кричал: «Кай, я вижу тебя!» – и он тут же отменял своё решение.

Понуро – «Ах, игра не удалась…» – шёл ко мне. В этот вечер новых попыток сбежать уже не предпринимал.

Но если же это его движение я пропустил – Кай считал свой побег законным.

Потеряв Кая, я не слишком опасался за него и за наших соседей: посторонних людей он последовательно обходил, и со стороны могло даже показаться, что Кай труслив. Когда к нам заглядывали гости, Кай немедленно прятался в конуре. Бирюк! Мне нравилось это его качество.

…Очередной побег случился зимой.

Подойдя уже ко двору, я остановился, поджидая его. Но в этот раз Кая не было.

Я завёл остальных собак и решил выпить чаю.

Вышел через полчаса – его нет.

– Тьфу, сволочь, – выругался, и, оставив дверь во двор открытой, вернулся в тепло, надеясь заняться домашними делами.

Но дела не ладились, и вскоре я снова стоял на улице в ярко-жёлтом свете фонаря. Надо мной висело чёрное небо.

То ласково, то сердито, то примирительно я звал его, пока вдруг не почувствовал: он здесь.

Замолчав, стал прислушиваться. Не раздавалось ни шороха, но я был уверен, что не ошибаюсь.

Медленно поворачиваясь, я с величайшим тщанием оглядывал всё находившееся в поле моего зрения. Соседский забор. Огромную сосну напротив дома. Качели на этой сосне. Дорогу, уходящую вниз – к близкой, но сейчас невидимой реке.

Я услышал легчайший треск ветки.

– Кай, – прошептал я, весь обратившись в слух и внимание.

Открытая дверь во двор была у меня за спиной, в полутора метрах.

…Немыслимым образом я всё-таки пропустил его. Мелькнула тень – и, резко обернувшись, я увидел только пышный белый хвост.

Остановившись в глубине двора, Кай разглядывал меня чуть вопросительно, но явно не испытывая вины: «Я же дома, за что меня наказывать?».

Видя моё приближение, он всё равно чуть подобрался. Восхищённый им, я издалека успокоил его:

– Ты прав, прав.

Он был очень красив – в февральском сиянии, в редких, кружащих над ним снежинках, тут же растворяющихся в его чудесной, с мягким бежевым отливом, шерсти.

Посадка головы его была грациозна, а нос чуток. Весело и чуть залихватски выглядели его уши: одно, как положено, свисало, а другое вывернулось набекрень. Внутри, в раковинах, уши его имели нежно-розовый цвет.

Безошибочно разгадав мой настрой, он поспешил к дверям дома: «Тогда я ночую под крышей».

Пушкинская непринуждённость в Кае подкупала.

Я распахнул дверь, и он пронёсся по коридору к самой дальней, просторной, пустующей комнате.

Я запустил его туда – и он сразу же, не сомневаясь, легко запрыгнул на огромный, отличным бельём застеленный диван.

Лёг поперёк, прямо на подушки. Выжидательно посмотрел на меня.

«Иди теперь, – говорил его взгляд. – И свет выключи».

…Утром в комнате запах был – словно там ночевал чистый помыслами юноша, ангельской, должно быть, природы, у которого в тёплых волосах вкус мороза.

– Проваливай, – сообщил я ему, распахивая дверь.

Он без обиды скатился с дивана и потрусил к уличным дверям.

Глядя на его независимую походку, я с удивлением думал: все прежние наши собаки обращались ко мне на «вы». (Кержак не обращался никак, для него я – «он».) Кай же молча держит дистанцию, но едва есть возможность – тут же сокращает её, переходя на «ты».

Утром я выходил к забору вольера. Кай легко возносил своё трёхлетнее окрепшее тело, встав на задние лапы и весьма ловко бросив передние мне на плечи. Он бережно приближал тонкий нос к моему лицу то слева, то справа, как бы челомкаясь со мной. (На самом деле – обнюхивал, выясняя, что у меня было на завтрак.)

Бассеты, разевая пасти, пахли так, словно только что ели пельмени со сметаной; Кержак – дышал печкой с запечёнными грибами; от Кая же веяло пресной речной водой с привкусом хвои.

Я открывал двери вольера – и он, слыша команду, тут же садился, не переставая при этом нетерпеливо перебирать тонкими ногами.

Надев ошейник, я отпускал его, разрешая обнюхать украшенный ночным снегом двор, и подзывал Кержака. Тот, прихрамывая спросонья, приближался, разевая счастливую пасть.

Я часто гулял, взяв их двоих: мне нравился контраст – белоснежный, неутомимый Кай и чёрно-бурый неспешный Кержак в белых снегах меж чёрных сосен.

В лесу Кай делал зигзаги, двигаясь впереди, но возвращался каждые несколько минут за лаской и лакомством.

Кержак шёл на одном и том же расстоянии позади меня, иногда принюхиваясь к обочинам, и никогда не сходя с протоптанной тропы в снег.

Дождавшись, когда Кай заиграется и пропадёт из виду, я уходил в сторону боковой тропкой, и, высмотрев себе схрон под елью, перепрыгивал с тропы туда, поспешно закапываясь в снег.

Через какое-то время Кай понимал, что меня нет.

Затаившись, я смотрел из-под ёлки, как он, высоко держа голову над землёй, летит обратно – словно бы несомый незримыми лебедиными крыльями.

Движение его ног моё зренье не способно было различить: взметая снег, ноги как бы струились.

Всякий раз без исключения, ровно напротив того места, где я исчез с тропки, он – занося зад, с юзом, – тормозил, и отличным прыжком переносил себя в сугроб, ещё не видя, но уже чувствуя хозяина.

Кержак, торопящийся к нам по тропке, удивлённо и подслеповато разглядывал происходящую суету.

В три прыжка Кай достигал меня. С задетых им еловых ветвей охапками сыпал снег. Счастливо дыша, но не улыбаясь, а как бы серьёзно, он втыкал мне нос куда-то в шею, потом в ухо, потом в щёку, тем самым говоря: я нашёл, видишь, нашёл, давай лакомство, корми меня скорей.

Смеясь, я извлекал из кармана мелко порезанное сало или обрезки сыра, и он шумно ел с рук, а потом вдруг, без предупреждения, падал на меня всем телом, чтоб я обнял его одной рукой за шею, а другой почесал по спине.

Раскапывая носом воротник моей куртки, он засовывал голову почти целиком мне за пазуху, куда-то прямо под мышку. Было весело слушать, как он там, фыркая и наслаждаясь, дышит человеческим теплом.

Смех мой разносился далеко.

Встав передними лапами на сугроб, Кержак, не слезая с тропки, смотрел на нас задорным взглядом, а я кричал ему:

– Кержак, он такой стервец! Всегда находит!.. Кержак, только не лезь сюда и ты ещё! Мы идём, идём!..

Я безуспешно пытался сдвинуть Кая:

– Вставай, стервец белобрысый!

Дыша у меня за пазухой, Кай отказывался подниматься.

Когда миновала пора юности, Кержак утвердился как сильнейший.

Медленно надвигаясь мохнатым пахучим клубком и скаля зубы, он мог загнать Кая в конуру.

При желании ещё раз утвердиться Кержак отобрал бы у Кая и обед – но мы кормили их раздельно.

Кай был очень сильный и выносливый пёс. Он не боялся ни одну из многочисленных соседских собак. Но Кержак легко вгонял его в ужас.

В молодости Кержак пережил несколько операций, он был неповоротлив и носил в суставах железные штифты; и, быть может, железные ноги и его хромота казались Каю признаком потусторонней злобной силы.

Но однажды в ту зиму я стал свидетелем открытия, что совершил для себя Кай.

Напившись в проруби, необычайно довольный Кай понёсся вдоль реки. На пути его оказался задумчиво смотревший на другой берег Кержак. Огибая в затяжном прыжке Кержака, Кай безотчётно, ведомый гончей природой, легко хватанул его за хвост.