Ахто Леви - Мор. (Роман о воровской жизни, резне и Воровском законе)

Кабуры попроще, как, например, из так называемой «парашной», где в одном углу параша, в другом – бачки с питьевой водой, отсюда не очень-то хочется спускаться вниз: сюда, бывает, вываливают и экскременты. Правда, в жизни так бывает сплошь да рядом: одни какают, другие нюхают.

Облаву дважды не делали. Потому, как только она заканчивается и отряд мусоров удаляется за зону, – тут же отбой, отказчикам дают об этом знать в подпол, они вылезают и могут жить полноправной жизнью до следующего утра, когда все повторяется.

Бывало, однако, так, что терпенье Бугая лопалось. Самоуничтожение преступников – одно дело, и оно – забота оперативно мыслящих работников министерства тотальной культуры. Лично с него же, Бугая, требовали еще перевыполнения плана по природоуничтожению, которое ему надлежало доказать предъявлением энного числа кубометров поваленного леса. Что и говорить, в самых верхах усатые повелители и лысые мыслители понимали, что на чисто воровском спецу не выполнить никакие планы, если в нем будут только одни честные воры: им мешает работать их честность. Потому-то и гнали сюда этих подлых интеллигентов, но и от них пользы не очень – слабосильная продукция, вот и лезут они, паразиты, под пол…

Оставались мужики, то есть именно чистокровные мужики из колхозов и других крестьянских хозяйств, или рабочие, опоздавшие на воле на работу, но в целом привычные батрачить, – только за счет этих и можно было Бугаю выполнять правительственные задачи, но… Нормативы лесоуничтожения отпущены в верхах на каждую отдельную душу. Сюда включались и суки, и отказчики, и козлы и просто педерасты, а еще чеченцы, грузины и даже лошади. Одни работяги – просто мужики – чисто физически не могли справиться с такой нагрузкой, им не под силу за всех пахать. Они старались изо всех сил вместе с замученными и затраханными лошадьми, но мало преуспевали. Тогда терпение Бугая лопалось, и мусора должны были во что бы то ни стало выловить этих проклятых саботажников, отказчиков. Тогда и объявлялась «генеральная облава».

Мусора действовали коварно: в обычное время облаву не делали. Облавы, бывало, пропускались, делались не каждый день и отказчики, успокоенные, не прятались; тут-то мусора и появлялись в такой час, когда их вроде и не ждали. Но и отказчики не дураки: стали постоянно держать караульных, и дела свои в зоне старались делать, держась поближе к «норам»…

Для надзирателей приказ Бугая почище мнения иного усатого генералиссимуса. И вот надевают они комбинезоны, вооружаются ломами, лампой-переноской с проводом на сорок метров, проламывают в секциях полы тут и там, и кто-нибудь посильнее полезет в крысиное царство. Остальные, окружив проломы, ждут на подхвате.

Над тайгою, над бараками в безоблачном небе в это время сияет солнце и льет свет свой золотистый на страну, на весь прекрасный мир, где везде все правители обещают своим подданным светлое будущее, в котором разрешены право на труд и отдых, на преклонение перед власть имущими и, конечно, на образование. А как это важно – образование, когда столько образованных ползают здесь в грязи под полом 37-го воровского барака!

2

И вот вор Витька Барин кричит вору Пух-Перо:

– Пух! Ты же сегодня у Боксера не был, ты в отказе, а мусора вот-вот… – Тут он обратил внимание и на Враля: – А ты? Освобожден?

– Нет, – ответил Враль, – а как это?

– Лезьте в кабур, вашу мать! – И воры, кто не взял освобождение (всю ночь в карты дулись, забыли) нырнули под нары, за ними и Враль, – там уже открыт лаз, все спустились в подпол. Из других секций, их еще три, сюда тоже лукнулись (здесь: нырнули – жарг.) отказчики, все теперь расползлись кто куда. Наверху стукнули два раза об пол, затем еще два удара. Это означало: мусора собираются капитально обыскать кабур – мол, держитесь там.

Впереди Враля в темноту уходили-уползали пятки Пух-Перо, он полз за ними. Послышался шепот Пуха:

– Сюда, ребята: тут отсек между фундаментом крыльца и коридора, чурбак есть, залезай в тупик, чурбаком закроемся, упремся ногами.

Скоро они все четверо лежали в темноте на спине. Воняло крысами.

– Ну ты мастер врать, толкни что-нибудь, – буркнул Вралю Пух-Перо.

А если вор просит – это Враль уже усвоил – надо постараться. Оно как-то лучше, если у тебя с ворами приличные отношения.

– Хотите про череп Гайдна? – спросил шепотом.

– Он кто, вор? – поинтересовался Пух-Перо.

– Сочинитель, – прошептал Враль, – композитор. Про «Восход Солнца» слыхали?

– Какой тут восход под полом? – буркнул Пух-Перо. – Давай, дуй про череп. Что с ним?

– Гайдн отдал концы в Вене… в прошлом веке. Войска Наполеона только что взяли город, а одиннадцать лет спустя внук Гайдна, князь (Эстергази – А.Л.), получил от правительства разрешение перезахоронить Гайдна в Эйзенштадте, он в этом городе долго жил, и тут ему построили монументальный памятник. Когда раскрыли могилу в Гундштурме и сняли с гроба крышку, оказалось, скелет на месте, а черепушки нет. А так не положено.

– А зачем скелету голова? – недоумевал Пух-Перо.

– А черт его знает, – согласился Враль, продолжая рассказ. – Гроб опустили в могилу со скелетом, но без башки. Менты австрийские завели уголовное дело. Напали на след.

– Во, гады! – буркнул Пух-Перо. – Разнюхали? Кто же спер башку?

– Какой-то Карл, бывший секретарь Гайдна, с приятелем ночью на кладбище и отмахали… Заодно еще у одной актрисы (Бетти Роозе – А.Л.) отсекли черепушку. Они, оказывается, интересовались хренологическими (френологическими – А.Л.) теориями какого-то доктора, словно по черепу можно понять характер человека.

В это время надзиратели уже ползали под полом, искали, освещая более чем сжатое пространство переносной лампой. Работа эта мусорская – собачья, что и говорить, но, с другой стороны, что им оставалось? В колхоз не хотелось, образования нет, воровать боялись. Вот и ползай тут. Может, конечно, их загнали сюда по комсомольской путевке. В результате общения с местным специфическим контингентом они со временем и омусорились: ведь если человека каждый день бесконечно посылать на три буквы и в другие разные места, можно и озвереть, это факт. Но вот они сейчас тут ползут в пространстве, где невозможно определить, где юг, а где север, ползут с фонарями и ищут человеков. Наконец один наткнулся на кого-то. На кого? Может, это профессор-биолог, обозвавший обыкновенного черного таракана генералиссимусом, или инженер с первой лагерной категорией (несмотря на его сахарный диабет), в котором Боксер, увы, ни хрена не смыслит? Встретились люди на таком низком уровне, и один другому орет в изысканной манере:

– Вылазь! Мразь ползучая! – и толкает профессора в сторону дыры – наверх. А мусорам наверху: – Встречайте там! Одного принимайте!

Прокричал, а сам ползет искать других отказчиков. Профессор же покорно уползает в указанном направлении…

Вскоре надзиратели наверху опять слышат крик снизу:

– Там! Наверху! Примите второго!..

– Третьего возьмите!

– Четвертого!..

– Посылаю девятого!

– Пятнадцатого!

Надзиратели наверху пялят зенки на дыру в ожидании появления хоть одной образованной крыски – никого.

А все потому, что профессор, уползая в указанную сторону, едва пятки надзирателя исчезли из виду, меняет направление – уж он-то преотлично ориентируется – и вот он уже уткнулся носом в ботинки другого своего коллеги, к счастью, инженера, который всех их поведет через узенькое отверстие в фундаменте в некоторый другой тупичок; возможно, тоже закроет его за собой чуркой, валяющейся рядом. Теперь они, лежа на спине, упираясь ногами в чурку, фактически недоступны любой силе.

Мусоров опускают под пол помочь товарищу, они пытаются оттолкнуть чурку лбами, потом переворачиваются на спины и тоже толкают ногами. Ну! У кого копыта сильнее? И все проклинают матерей, даже божью матерь, а толку никакого, копыта отказчиков сильнее, им помогает страх. Мусорам приходится вылезать несолоно хлебавши.

– Ну, давай, – требует Пух-Перо, упираясь ногами в чурку, – гони дальше про эту хренологию.

– Френологию, – поправляет Враль. – Одного там вроде посадили, но черепушки они не вернули.

– Во, бляди! Хотя бы бабскую отдали… все-таки актерка без черепушки не смотрится.

Дальше Пух-Перо узнал от Враля, что череп Гайдна зашила в тюфяк жена одного похитителя, где он и хранился, пока из тюрьмы не освободился другой и заложил приятеля, после чего тюфяк распороли, череп примерили композитору – оказался подложным. Могилу опять зарыли, и лежал в ней бедолага-композитор без головы, а уже сын Эстергази с трудом нашел настоящий череп.

Пока отказчики делились знаниями, надзиратели натужились отодвинуть чурку. Как же, как же! Так ли это просто? Тогда они предприняли последнюю атаку с применением горячего оружия: пошли на кухню, наполнили пять-шесть сорокалитровых алюминиевых бадеек кипящей водой, потащили их, задыхаясь от тяжести, в злополучный барак; здесь, расставив в разных стратегических позициях, высчитав примерно траекторию ползанья «подпольщиков», начали одновременно поливать через щели кипятком. Тут уж несчастным больше как наверх спасаться некуда – в ожогах, мокрые, люди выходят наконец на поверхность. С них срывают мокрую одежду и, как ошпаренных гусей, тащат в карцер, где им гарантировано «диетическое» питание.