Девушка с экрана. История экстремальной любви - Минчин Александр

Ночью она была нежна и покорна. И следующие два дня все расставляла, убирала, мыла, чистила. Она не верила, какая большая квартира и что я буду жить в ней один. Она хотела жить со мной.

— Алешенька, а ты можешь в городе проявить мне пленку, я хочу посмотреть, как получилось. Это мои первые снимки.

На следующий день Арину увезли на съемки на русское телевидение и только к вечеру привезли. Она была счастлива, ее там все знали. И о ней снимали фильм целый день.

Через два дня я забрал снимки и, как всегда, прямо в лаборатории стал проверять их качество. На первых двух снимках был какой-то молодой мальчик, сидящий у окна в самолете.

— Кто это? — спросил я «фотографа».

— А, мой поклонник, летел в самолете.

— Ты его знаешь?

— Нет. Он попросил меня сфотографировать его на память.

— Ты всегда фотографируешь своих поклонников? Обычно делают наоборот!

— Алешенька, это моя первая пленка.

— Что и удивительно. И как ты ему передашь?

— Что мы тратим время на глупости! Я тебя очень люблю. Лучше дай я поцелую моего фелацио. Он такой прекрасный и, наверно, соскучился.

В субботу я повез ее на обед к моим старшим друзьям. Хозяин дома Лев Сумароков был гением, философом, писателем и уникумом. Второго такого я не встречал по обе стороны океана. Ариночка была польщена его вниманием, и ей безумно понравилась его фраза, которую он сказал на балконе: «Когда мужчина ухаживает за женщиной, он как бы предлагает ей свою политическую программу».

— Какой он умный, — восхищалась она, когда мы возвращались домой после обеда. — Я хочу дружить с ними. А Муза просто очарование!

С тех пор у нее появилась привычка: она говорила с Музой каждый день по междугородному телефону. Привычка не малостоящая.

Я думал, что «идиллия» так и будет продолжаться. Я по-прежнему был романтиком… Днем Арина ходила в бассейн. Она великолепно, профессионально плавала кролем и на спине в кремовом обтягивающем купальнике. С несколькими пятнами на груди. Которые, она говорила, не отстирываются, и утверждала, что ничего страшного в этом нет. Вечером я ее водил по магазинам и покупал подарки «за переезд». А также подарил нарядные туфли ее маме и любимой племяннице, которые жили в провинции.

Однако все «идиллии» кончаются рано или поздно. Как жаль… Я не оригинален в этой сентенции.

— Арин, а почему ты не носишь сумки, которые я тебе подарил?

— Не хочу.

— Они же тебе очень понравились?

— Да. Пока твоя мама мне не рассказала, что вы купили их на ярмарке за два доллара.

— Таких цен в Нью-Йорке нет. К тому же, когда я расплачивался, мамы не было рядом.

— Она видела ценник. А сколько они стоили, скажи, сколько?

— Какая же ты плебейка, неужели тебе не стыдно спрашивать, сколько стоили подарки?

— Не нужно мне больше твоих дешевых подарков! Раз я не заслуживаю ничего дороже.

(Хотя сумка стоила в десять раз дороже…)

— Ты была в восторге и говорила…

— Мало ли что я говорила и мне нравилось, — она дешевая.

— А какая разница?

— Дорогой подарок — это степень определения чувств и любви.

Какая чушь! И я это должен слушать?

— Значит, если Ромео не делал Джульетте подарков, он ее не любил?

— Ты такой жадный! Ты такой скупой! Но я тебя люблю, что же делать…

— Рина, ты на мои деньги летаешь и снимаешь мальчиков в самолетах.

— Подумаешь, купил билет — большое дело!

— А ты купи сама.

— А у меня денег нет! — Она ехидно улыбается. — Если б я была мужчина и зарабатывала столько, сколько ты, я бы целиком содержала женщину, которую люблю.

— Я вижу, как это делает твой муж…

— Да Костя самый добрый парень, которого я встречала. Ты по сравнению с ним…

— Арина, остановись.

— Чтобы покупать любимой девушке сумку за два доллара!

— Ты не моя любимая девушка. Любимая — это нечто иное.

— Ах вот как! На фиг я тогда здесь сижу, помогаю тебе переезжать, пакую твои тарелочки, мою жалюзи на твоих окнах и режу себе пальцы?!

— Я не могу любить две категории людей — мещанок и плебеек.

— Заткнись, надоели твои рассуждения!

— Поговори еще, поговори.

— Я поражаюсь, как ты вообще можешь кончать? Ты все время думаешь. Все и всегда анализируешь. Расслабься, не будь таким жадным, не думай о деньгах.

— Думаешь о них ты. Нет, я должен быть таким же безмозглым, как Ариночка. И жить на поводу у сексуальных инстинктов.

— Не смей меня называть «безмозглой», я тебе не твои шлюхи. Я начитанная.

— У меня только одна шлюха — это ты.

Она ухмыляется сексуально. Видимо, такая похвала ей по душе.

— Не нравится, найди себе другую, кто тебе будет за бесплатно давать.

— И это говорит известная актриса театра и кино.

— Да, я актриса. А ты мне завидуешь.

— Чему? Что ты в третьесортном театре играешь второстепенные роли полуголой на сцене? А в зале сидят двадцать пять человек.

— Отстань, к черту, надоел уже. Какая я дура, что вообще сюда приехала, потратила целый месяц своего летнего отпуска. Ведь звали ж в Париж…

— Еще не поздно, можешь завтра улететь.

— Не твое собачье дело, радость моя!

— Ты, видимо, давно по губам не получала?

— Продемонстрируй, как ты слабую девушку можешь ударить.

— По-моему, ты не девушка, а мужлан. И рот у тебя — помойка. Сколько гадостей из него выливается.

— А ты жмот, самый скупой мужчина, которого я встречала.

— Но все-таки для тебя еще мужчина?

— Вот только что. Да и то это все он, мой фелацио, которого я люблю, а ты здесь вовсе ни при чем.

— Святой дух.

— И не мудрено, что у тебя нету постоянной девушки, кто с тобой захочет быть, с таким скупердяем.

— Иди тогда отсюда, чтоб я тебя не видел и не слышал. Пока ты меня не довела.

— Хам, кому ты нужен! Видеть тебя не могу!

Последняя фраза, как и предыдущие, больно ударила в душу и засела в сердце.

Я опять сплю на диване. Ноги упираются в боковую спинку. Этих оскорблений я ей никогда не прощу. Что со мной происходит, я ведь тряпкой стал. Что я ей позволяю?..

На следующий день она не выходит из большой спальни. Там своя ванная и свой туалет. А спустя ночь она вышла к столу с голой грудью и в трусиках бикини, которые я ей купил. Она теперь с ног до головы (или с ног до п…) была полностью одета в то, что мы купили.

Уперла руки в выступающие бедра и дико заорала:

— Я умру от голода в твоем доме!!!

— Как жаль, что этого не произойдет. Холодильник полон еды, в Америке есть такой обычай: любой открывает и берет.

— Я из России, а не из Америки. Я твоя гостья! Ты обязан меня кормить!.. Если я умру с голода, это будет твоя вина.

— Такие, как ты, не умирают. Ты не гостья, а исчадье.

— Подлец, какой же ты мерзавец! Мамочка, — заголосила она, — зачем же я такого полюбила!

— Послушай, актриса, ты не на сцене, прекрати сейчас же эту мерзкую истерику.

Она начала полоумно кричать, топать ногами, биться в истерике. Сиськи ее крутились, она упала на пол. Завертелась в припадке и забила своими атлетическими ножками по ковру.

Я метнулся на кухню, схватил острый нож — хотел прирезать ее. Вовремя опомнился и выметнулся из квартиры. К вечеру я нагружался водкой в баре, совершенно не зная, что делать.

Она пила кровь из меня еще две недели, потом, в десятый день июля, улетела. Я считал, что этот безумный, сумасшедший роман закончен навсегда. Слава, слава Богу!

Через два дня мне пришел факс из издательства «Факел», что роман «После Натальи» выходит первого августа.

Не прошло и двух дней, как Риночка, которую я стал называть «Ирвочкой», трезвонила мне как ни в чем не бывало, говорила, что любит меня и фелацио, и умоляла не обижаться.

Я вконец запутался и ничего не мог понять. Неужели у кого-нибудь на земле были такие патологические, ненормальные отношения? Она ведь казалась такой милой. Но я же нашел себе не женщину, а актрису.

Она продолжала звонить, я вешал трубку, не желая ничего прощать.