Зародыш мой видели очи Твои. История любви - Сигурдссон Сьон

– Я знаю, о чем ты думаешь, но мне хочется, чтобы это был мальчик. Мне хочется, чтобы у меня был маленький мальчик, непохожий на других: миролюбивый мальчик, который вырастет хорошим человеком.

Скатав между пальцев крошечный пенис с мошонкой, Лёве прилепил их в паху глиняного ребенка:

– Теперь не возникнет сомнений, какого он пола!

У Мари-Софи вырвался тихий смешок, а он, отщипнув кусочек крайней плоти, пристроил его в промежности, а затем вдавил туда верхний сустав мизинца – появилась прямая кишка. Девушка увидела, как к его щекам прилила кровь, и почувствовала разлившийся по ним жар. «Так вот, оказывается, как я выгляжу, когда краснею… – подумала она, думм-та-квис-с ти-да. – И даже довольно хорошенькая! Как же мало мы знаем о себе, как мало видим себя, когда другие знают о нас все».

Он посмотрел на нее, и ей захотелось его поцеловать. Она чмокнула его в шею – в то место, где ей самой нравилось, когда ее целовали, и поцеловала неожиданно крепче, чем намеревалась. Он отклонил голову назад, вытянул к ней губы, надеясь на продолжение, но она улыбнулась:

– Не будем отвлекаться…

Лёве смущенно вздохнул и вернулся к созиданию. Девушка, чуть отступив от стола, разглядывала комок, все больше и больше напоминавший настоящего ребенка. Глядя на его пропорции, было трудно представить, что это нелепое тельце когда-то вытянется и приобретет вид взрослого человека.

ПРЕВРАЩЕНИЕ Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Йозеф Л. обнаружил, что он у себя в постели превратился в гигантского младенца. Лежа на нетвердой, как мягкая пуховая подушка, спине, он видел, стоило ему поднять голову, свой вздутый, розовый живот с выпуклым, еще не зажившим, пупком; на верхушке живота еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. У него были убого тонкие по сравнению с остальным телом конечности, которыми он беспомощно размахивал у себя перед глазами, совершенно неспособный их контролировать…»

«Ой, ну хватит уже историй!»

«Но это литературная аллюзия!»

«И что с того?»

«Она придает истории Мари-Софи и бедолаги, моего отца, глубину и позволяет ей найти отклик в мировой литературе!»

«Да мне без разницы! Расскажи-ка лучше о ребенке, расскажи мне о себе!»

«Ах, ты это имеешь в виду?»

«Да! Думм-та-думм – или я ухожу!»

«Ну тогда ладно! Квис-с-с!»

«Та-да!»

«Ти-и!

Лёве осторожно поднял комочек, который должен был стать ребенком, и перевернул его на живот. Быстрыми пальцами прошелся по спине, придал форму лопаткам и позвонкам, бедрам и ягодицам, подколенным ямочкам и лодыжкам: да-да-ти думм-та-думм квис-с.

– Мое дитя! – подумала Мари-Софи, когда он снова перевернул комок на спину. – И на кого же ты похож, мой сыночек?

Лёве сосредоточенно раскатывал пальцы для ручек и ножек, рисовал линии на ладонях и подошвах, подскабливал глину на висках и в подзатылочной ямке, вылепливал ушные раковины, которые разместил чуть повыше на черепе ребенка.

Мари-Софи положила руку на плечо любимого:

– Мы должны дать ему лицо… Знаешь, он немного смахивает на моего брата и, может быть, на меня саму: эти ушки, маленькие и слегка оттопыренные… ага… как у теленочка…

И она наблюдала, как он придавал глине черты: у мальчугана было чистое открытое лицо, высокие брови, высокие скулы, пухлые щечки, чувственные губки с ярко выраженной купидоновой дужкой. Открыв комку рот и просунув туда палец, Лёве старательно втирал глину в нёбо, в десны и в маленький язык, а потом повернулся к девушке, стоявшей возле стола в его теле.

– Будь добра, открой, пожалуйста, рот…

Мари-Софи сделала, как он просил, и стояла, смущенно уставившись ему в лицо, пока он проводил пальцами обеих рук по ее влажному языку.

– Спасибо!

Он разгладил глину под глазами ребенка, а затем принялся подправлять его тут и там. Девушка закрыла рот: перед ними лежал спящий младенец, удивительным образом похожий на них обоих, и ее вдруг охватила необъяснимая тревога. О чем они, черт возьми, думают? Такое крошечное существо лежит голышом в замызганной картонной коробке! Они явно знают о детях не больше, чем обо всем остальном на свете! Вот уж две белые вороны! Разве можно доверять новорожденных детей таким людям, как она и бедолага?

Ей захотелось взять ребенка на руки – сейчас же, немедля! – и прижать его к своей груди. Ей хотелось покрепче обнять своего сына, нежно покачивать и ободряюще убаюкивать его какой-нибудь ласковой ерундой, которой наши губы отвечают на тепло беззащитного детского тельца.

Мари-Софи инстинктивно провела рукой по своей плоской мужской груди, вдруг пожалев, что была не в своем теле. Однако ей не хотелось отвлекать Лёве, который сосредоточенно наносил завершающие штрихи на тело их ребенка, и поэтому она лишь беспокойно переминалась с ноги на ногу за его спиной. А что она могла сказать? Верни мне мою грудь? Ну уж нет. И она просто шепнула:

– А ему не холодно? Может, его чем-нибудь укрыть?

Лёве как раз закончил разглаживать глину и теперь прорисовывал морщинки на коленках и локтях. Не отрываясь от работы, он отвечал девушке, будто разговаривая с самим собой – замолкая каждый раз, когда формировал на теле ребенка очередную складку:

– Он ничего не чувствует… Пока… Почувствует позже… Подготовь что-нибудь… Одеяльце…

Мари-Софи провела пальцем по своему лбу – по лбу мужчины в ее теле:

– Вот здесь, на лбу… Можешь провести у него такую же линию?

Лёве внимательно осмотрел собственное лицо:

– А нужно ли ему быть так похожим на меня?

– Да, это красивая линия… И она явно образовалась не от беспокойства или гнева, она просто есть тут и все. Это так загадочно, когда младенцы каким-то образом отмечены, когда в их внешности или поведении есть что-то такое, что обычно появляется в результате долгой жизни. Тогда кажется, будто они пришли к нам откуда-то издалека, даже, возможно, с каким-то посланием для нас. Я считаю, что людям очень полезно, когда рядом с ними живут такие дети.

Лёве кивнул и поднес ко лбу ребенка ноготь указательного пальца».

«Да, эта линия на лбу у тебя действительно есть!

Можно, я ее потрогаю?»

«Позже! Сейчас на это нет времени – у них ведь не целая ночь впереди…

Мари-Софи любовалась, как проворно Лёве сновал ее пальцами по детскому тельцу. Процесс создания подходил к концу, и она уже не могла дождаться, когда затрепещут и поднимутся веки ребенка и жизнь отразится в его глазах в первый раз.

Да, кстати! Они же должны дать ему зрение! Лёве молча стоял у стола, критическим взглядом окидывая свое творение. Мари-Софи подняла к лицу его – свою – руку и указала ему на свои – его – глаза. Утопив большие пальцы в глиняное лицо мальчика, Лёве расширил глазницы:

– Они там, в кармане брюк…

Достав из шкафа брюки, девушка опустила руку в левый карман, но там ничего не было – он оказался дырявым.

– Я заштопаю…

– Нет, не надо, в этот карман я кладу то, что может или даже должно потеряться. Пешеходам мало что приносит большее удовольствие, чем находки на дороге, так я участвую в неформальном обменном рынке на тротуарах. А то, что я сам нахожу и хочу оставить для себя, я держу в другом кармане… – о н смущенно хмыкнул, услышав свой девичий голос.

Мари-Софи сунула руку в правый карман – и действительно, там, среди мелочи и бумажного мусора, лежал кожаный мешочек. Сквозь кожу она нащупала два шаровидных предмета – два глаза, предназначенных их мальчугану.

Приняв из ее рук мешочек, Лёве выудил оттуда два карих глазных яблока и два кадра кинопленки. На одном из них виднелся Адольф Гитлер, произносивший речь, на другом – он же за обедом, вытирающий со своего галстука пятно подливки.