Дар речи - Буйда Юрий Васильевич

В кухне Шаша была не одна – за столом напротив нее сидела Грушенька, которая была взволнована и не скрывала этого.

Грушенька при моем появлении замолчала, но Шаша сказала:

– От Ильи Борисовича у меня нет секретов, ты же знаешь. – Повернулась ко мне. – Грушенька хочет, чтобы мы отдали ей Бобиньку.

– Но он ведь, по сути, и так ваш, – сказал я, пристраиваясь за столом ближе к Шаше. – Вы двадцать четыре часа рядом с ним, заботитесь о нем, холите и лелеете. Или я чего-то не понимаю? Отдать в собственность? Но мы далековато ушли от тех времен, когда такое было законно…

– Не морочь ей голову, – без тени раздражения сказала Шаша. – Грушенька хотела бы забрать Роберта, увезти его к себе – у нее однушка в Бибирево – и жить с ним душа в душу, как муж и жена. Я правильно говорю?

Грушенька кивнула.

– Значит, речь идет о смене опекуна, – сказал я. – Значит, Александра Петровна должна отказаться от прав и обязанностей опекуна и передать их тебе?

– Вам же он всё равно чужой, – тихо проговорила Грушенька. – А мне он как родной.

– Помнишь, – сказала Шаша, – как-то я показывала смету расходов? Во что нам обходится содержание больного?

Грушенька кивнула.

– Ну, вы мне можете переводить средства на карточку, – сказала она. – А если не верите, как я их трачу, – приезжайте ко мне, своими глазами убедиться, что всё в порядке…

– Это немаленькие деньги, Грушенька, – сказала Шаша.

– Он же вам всё равно не нужен…

– Был бы не нужен – не стали бы и тратиться.

– Грушенька, – сказал я, – а с чего ты взяла, что он нам не нужен?

– Ну… – Она явно не хотела отвечать на вопрос. – Ну, он сам так думает…

– У него поражены голосовые связки, – сказала Шаша, – говорить ему трудно, а то, что он говорит, почти невозможно разобрать. И он рассказал тебе, что он думает?

– Говорю же, он мне как родной. Я ж за девять лет привыкла к его голосу, разбираю даже его мысли…

– Ага, – сказала Шаша. – Мысли.

– А что? Муж и жена понимают друг дружку с одного взгляда! И родители – детей… – Она встрепенулась. – Вас-то он любит, а вот Каната – нет. Говорит, Канат сделал его таким, каким он стал…

Мы переглянулись: похоже, Бобинька считает Конрада виноватым во всех своих бедах.

– Канат… – Шаша вздохнула. – А нас, значит, любит…

– Он всех любит, – сказала Грушенька, – а мне он как отец, муж, брат и сын… а я ему жена, мать и сестра… Он же добрый, доверчивый, вот через свою доверчивость и доброту и пострадал. Как Иисус Христос. А меня он, можно честно сказать, вообще от смерти спас. Я же какая была? Я была не просто шалава, а настоящая бэ. Вы не смотрите, что я такая сейчас, тогда я была как животное, настоящая зверюга – каждый день только и думала, где б мне мужика подхватить, и подхватывала, и радовалась каждой случке, как свинья немытая… и это было для меня важнее денег… мужик мог и не платить – лишь бы сделал дело… блудница безумная, вот кто я была… а он меня спас… – Грушенька приложила к глазам бумажную салфетку. – Он светится – и этим светом меня освещает, в душу проникает. Каждый день спрашивает, как я там, не соскучилась ли по блядству, а я говорю: «Нет»… Каждый день я его благодарю, ласкаю, а он меня ласкает. Мы с ним – одно тело, одна душа. Мы никому не причиняем зла. Он обижается – я прошу прощения. Он обижает – я снова прошу прощения. Никогда прежде не думала, что просить прощения, когда не виноват, так приятно. Аж душа светится. Он хочет меня наказать, но не может, и тогда я сама себя наказываю. Сниму с себя всё и бью себя плеткой, бью – как же хорошо, аж мороз по коже! До крови! А он меня жалеет, я ему подставлю спину в крови – и он мою спину лижет, лижет, пока кровь не остановится…

– Грушенька, – мягко сказала Шаша, – давай-ка я подумаю, ладно? Ты же понимаешь, что это непростое решение. Есть юридические сложности… – Посмотрела на меня, я кивнул. – Финансовые и другие. Денек-другой надо подумать. Как ты?

– Хорошо, – сказала Грушенька. – Я подожду. А насчет денег вы не беспокойтесь – все до копейки только на него уйдут…

Когда за ней закрылась дверь, Шаша перекрестилась – при мне такое было впервые.

– Как чёрта живьем увидела… слушай, Шрамм, а если она прочитает в его голове, что он ее разлюбил…

– Она его убьет, – сказал я. – А потом за три дня съест ложкой.

– Что-то у нас тут атмосфера сгущается…

– Я хорошо всё обдумал и решил позвонить Югу.

Шаша молчала.

– Я не хочу, чтобы ты отвечала за то, что сделал он… у нас будет ребенок, и я не могу допустить, чтобы ты…

– Звони, – перебила меня Шаша. – Что ты ему скажешь?

– Пока не знаю, – сказал я, набирая в телефоне номер Юга. – Да и неизвестно, где он сейчас – в Москве, Будапеште или Париже…

– А если не в Москве?

– Наверняка здесь у него есть человечек, который нам поможет.

– Слушаю, – сказал телефон голосом Юга Савы.

– Привет, это Шрамм. Ты в Москве?

– Да. Привет, Илья.

– Нужна помощь, Юг, дело очень важное и, как бы помягче выразиться…

– Деликатное, – подсказал Юг.

– И очень срочное. Мы на даче…

– Через час, от силы через два приеду. Сколько людей требуется?

– Предмет весом килограммов сорок нужно вынести и надежно спрятать.

– Понял. A bientôt.[50]

Я посмотрел на Шашу.

Но не успела она и слова вымолвить, как в кухню ворвалась Грушенька.

– Где он? – закричала она. – Пропал Бобинька! Пропал! Он у вас? У вас?

– Что значит пропал? – Шаша поднялась из-за стола. – Объясни!

– Я пришла, а его нету. Я весь флигель обыскала – нету. Я к соседке, а у нее полиция. Полиция могла его забрать?

– Да погоди ты! Он в коляске? Коляска на месте?

– И коляски нету…

Накинув куртку, я выбежал за ворота, но дорога в обе стороны была пуста.

Куда мог подеваться рано утром человек, который без инвалидной коляски передвигается еле-еле, а в инвалидной коляске с электроприводом – со скоростью десять-пятнадцать километров в час? Этого, впрочем, достаточно, чтобы за час добраться до станции пригородной электрички. Запаса аккумулятора хватит часа на четыре. Почти наверняка первый же полицейский заподозрит неладное, увидев замотанного с ног до головы в бинты инвалида, который катит в потоке машин.

Я вернулся в сад, проследил, куда ведут следы коляски – они обрывались у задней калитки соседнего участка.

Во дворе у Джульетты курили двое полицейских.

– Вы родственник? – спросил лейтанант.

– Нет, я ищу кое-кого…

– Тогда вам сюда нельзя.

– Вы не видели инвалида в бинтах на коляске? Следы ведут к калитке, а дальше…

Полицейские переглянулись.

– Такого мы б точно заметили, – сказал сержант. – И часто он у вас сбегает?

– Иногда на него накатывает, – сказал я. – Сегодня сиделка недоглядела…

Полицейские утратили ко мне интерес.

Шаша ждала меня на крыльце.

– Оставайся здесь, – сказал я, открывая дверь машины. – Попробую его поискать. Найду, если он где-нибудь в лесу не спрятался. Или не уехал на попутке.

Мои поиски и расспросы ничего не дали – Бобинька каким-то волшебным образом испарился, пропал. Грушенька, как ни отговаривала ее Шаша, отправилась на поиски пешком. Да Шаше было и не до нее – в мое отсутствие приехал Юг.

Юг

Первым делом Юг попросил «ввести в курс дела», и Шаше снова пришлось вернуться к Дидиму, который поднял ее среди ночи, чтобы съездить в круглосуточный магазин за выпивкой, и она не сказала ни слова против. И промолчала, когда он перед выездом со стоянки у магазина хлебнул из горлышка, а когда на повороте смутная фигурка возникла перед капотом, и Дидим попытался остановить двухтонную машину, которая проползла метров десять и встала, – Шаша лишь откинулась на спинку сиденья и замерла, глядя на струи желтого мокрого снега, сползавшие по ветровому стеклу. Дидим шепотом чертыхался. Прежде чем выйти из машины, надел перчатки. Обошел машину спереди, по обочине, дошел до тела – семнадцать шагов – и опустился на корточки. Это была девочка, одетая в куртку с капюшоном, рваные джинсы и ботинки на толстой подошве. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в снег. Худенькая, невысокая, крашеные волосы с темными корнями. Неподалеку на обочине валялись ее костыли. Они засунули тело в багажник, но потом Дидим передумал, взял тело на руки и двинулся в глубину леса. Шаша шла сзади, ступая след в след. Метров через пятьдесят он остановился, опустил тело на снег, в яму, оставленную вывороченной с корнем сосной. Шаша помогла ему закидать тело палой листвой, после чего они вернулись к машине. Но тут Дидим снова передумал. Не сказав ни слова, выпрыгнул из машины, сделал семнадцать шагов, повернул в лес, через пятьдесят шагов встал на колени – снег они разгребали в четыре руки, – поднял девочку, облепленную палой листвой, и зашагал к дороге. Тело уместилось на заднем сиденье. Минут через десять-пятнадцать они были в Правой Жизни. Во дворе Дидим поставил машину к дому вплотную, вытащил из машины тело, облепленное листьями, и они отнесли его в подвал. Шаша проверила пульс. Похоже, девочка была мертва. Дидим спросил: «Ну что?» Шаша пожала плечами. Тогда он вдруг вытащил из кармана пистолет и дважды выстрелил в девочку. Худенькое тело содрогнулось и замерло. Заперев подвал, они поднялись в прихожую, Дидим бросил ключ в миску с фасолью, стоявшую под зеркалом, и отчетливо проговорил: «Фа-соль». Шаша спросила: «Зачем?» Он не ответил. И до сих пор ничего об этом не говорит.