Законы границы (СИ) - Серкас Хавьер

— Вы хотите сказать, что это был последний раз, когда вы виделись с Тере в тот период?

— Да.

— И о Сарко вы тоже больше не имели известий?

— Никаких.

— Что ж, полагаю, на сегодня мы можем закончить?

— Думаю, да.

Часть вторая

По эту сторону

Вы помните, когда снова увидели Сарко?

— В конце 1999 года, здесь, в Жироне.

— В те времена он уже не был прежним.

— Разумеется, нет.

— Я имею в виду, что за это время он успел создать и разрушить миф о самом себе.

— В любом случае правда то, что в жизни у Сарко все развивалось с головокружительной скоростью. В те времена, когда я принадлежал к его компании, в конце семидесятых, Сарко являлся первопроходцем, а когда снова увидел его, в конце девяностых, он был уже анахронизмом, если не сказать — отжившим свое персонажем.

— От первопроходца до анахронизма расстояние всего в двадцать лет.

— Вот именно. Когда я познакомился с ним, он был прототипом, предвосхитившим появление тысяч криминальных подростков, наводнивших тюрьмы в восьмидесятые годы, заполнивших страницы газет, эфир радио и телевидения и поселившихся на экранах кинотеатров.

— Я бы сказал, что он не просто предвосхитил их появление, но и сам являлся ярчайшим их представителем.

— Вероятно.

— Назовите мне имя преступника тех времен, более известного, чем Сарко.

— Однако в конце девяностых со всем этим было покончено. Именно поэтому я говорю, что Сарко к тому моменту стал отжившим свое персонажем, своего рода осколком другой эпохи. В те годы уже не было особого интереса в СМИ к подростковой преступности, не было ни фильмов про молодежные банды, ни по большому счету самих молодежных банд. К тому времени в стране произошли перемены, и подростковая преступность стала восприниматься как последнее порождение экономической разрухи, репрессий и отсутствия свободы эпохи франкизма. После двадцати лет демократии диктатура представлялась чем-то очень далеким, и все мы стали жить в бесконечном опьянении достатка и оптимизма.

Город тоже сильно изменился. Жирона перестала быть послевоенным городом, каким являлась в конце семидесятых годов, и превратилась в туристический городок с открытки — современный, радостный и самодовольный. От Жироны моей юности тогда мало что осталось. «Чарнегос» исчезли: с одной стороны — маргинализовавшись, в том числе не без помощи героина; а с другой — став частью экономически процветающего общества, со стабильной работой, детьми и внуками, посещавшими частные школы и говорившими по-каталански, поскольку с приходом демократии каталанский язык стал официальным. Также исчез и пояс кварталов «чарнегос», угрожающе стискивавших центр города. Вернее, он претерпел определенную трансформацию: Жерман-Сабат, Виларроха и Пон-Мажор стали процветающими районами, а другие, вроде Сальта, сделались более самостоятельными образованиями и оказались заполнены африканскими иммигрантами. И лишь Ла-Фон-де-ла-Польвора, куда переселили последних обитателей бараков, превратился в гетто, где процветала преступность и торговля наркотиками. Сами бараки снесли, и на их месте вырос парк и Фонтажау, квартал таунхаусов — домиков с гаражом, садом и площадкой для барбекю.

По эту сторону Тер парк Ла-Девеса оставался прежним, однако район Ла-Девеса перестал быть окраиной. Город принял его в свои объятия, разросшись по обе стороны реки и поглотив сады, окружавшие в период моего детства блоки домов на улице Катерина-Альберт. Школа Лос-Маристас сохранилась на прежнем месте, а вот игровой зал «Виларо» закрылся вскоре после того, как я перестал там бывать: сеньор Томас оставил свой бизнес. Что касается китайского квартала, то он не пережил перемен в городе, однако в отличие от Ла-Девеса, превратившегося в район среднего класса, китайский квартал стал местом для избранных. Там, где двадцать лет назад обитали отбросы общества, заполнявшие зловонные улочки, убогие бары, грязные бордели и прочие злачные места, теперь красовались кокетливые площади, бары с террасами, шикарные рестораны и мансарды, перестроенные модными архитекторами и принимавшие посещавших город артистов, иностранных миллионеров и других успешных людей.

— Таких, как вы, например.

— Более или менее.

— Вы считаете себя успешным человеком?

— Я не считаю, я им являюсь. В моей адвокатской конторе работают четырнадцать человек, среди них шесть адвокатов. В среднем мы проводим около ста успешных дел в год. Думаю, это вполне можно назвать успехом.

— Да. Только — если позволите мне заметить — вы разговариваете не так, как успешные профессионалы.

— А как они разговаривают?

— Вы не производите впечатление человека, имеющего жесткую хватку.

— Потому что я «убрал ее в ящик стола», как поет в своей песне Каламаро. Но она у меня была, не сомневайтесь. А сейчас… что ж, наверное, я становлюсь старым.

— Перестаньте! Вам нет еще пятидесяти.

— В таком возрасте еще совсем недавно люди считались старыми или стоящими на пороге старости. Мой отец умер в пятьдесят семь, и мама прожила немногим больше. А сейчас все вокруг хотят быть вечно молодыми. Я понимаю это желание, но оно кажется мне глупым. Проблема в том, что молодым можно быть только в молодости, а старым — в старости. Иными словами, человек молод, когда у него нет воспоминаний, а стар тот, у кого за каждым воспоминанием таится хотя бы капля горечи. И я вот уже ощущаю это на себе.

— Ладно, давайте продолжим. Расскажите, что происходило в вашей жизни в тот период, когда вы потеряли из виду Сарко, до того момента, когда снова встретились с ним.

— Закончив школу Лос-Маристас, я уехал в Барселону. Там я провел пять лет, изучая право в университете. Снимал жилье вместе с другими студентами и за время учебы сменил три места — последним из них была квартира на улице Ховельянос, рядом с Рамблой. Я делил ее с двумя приятелями, учившимися вместе со мной, — Альбертом Кортесом и Хуанхо Губау. Кортес был из Жироны, как и я, но окончил институт Висенса Вивеса, где училась моя сестра. Губау был из Фигераса, его отец работал прокурором. Много времени мы посвящали учебе, не увлекались наркотиками и на выходные, за исключением периода экзаменов, уезжали домой. В первое время моей жизни в Барселоне я продолжал встречаться с Монтсе Роура, но через год мы с ней расстались, и это окончательно отдалило меня от моих друзей из Лос-Маристас, хотя, впрочем, к тому времени наша компания почти распалась. Потом у меня было несколько девушек, пока на третьем курсе я не познакомился с Ирене, она тоже изучала право, только в Центральном университете Каталонии. Через три года мы поженились, приехали жить в Жирону, и у нас родилась Элена, моя единственная дочь. Я начал работать в адвокатской конторе Ихинио Редондо. Я уже упоминал в своем рассказе Редондо — не знаю, запомнили ли вы его.

— Конечно: это человек, предоставивший вашему отцу свой дом в Колере, чтобы вы могли там спрятаться.

— Редондо убедил в тот день моего отца не отводить меня в комиссариат, во всяком случае, я считал, что это был именно он… Редондо сыграл важную роль в моей жизни. Настолько важную, что если бы не он, то, скорее всего, я вообще не стал бы адвокатом. Прежде я не чувствовал в себе склонности к данной профессии. Редондо был земляком моих родителей, открыл свою адвокатскую контору, и, будучи подростком, я восхищался им. Он был — или казался мне — не таким, как мой отец. В отличие от моего отца у него были деньги, он окончил университет, а мой отец нет. Редондо ходил по вечерам развлекаться и отдыхать, а мой отец сидел дома. Отец придерживался умеренных политических взглядов и голосовал за центристов, а Редондо являлся радикалом. Много лет я считал его коммунистом или анархистом, пока наконец не узнал, что он был сторонником Фаланги. Редондо был отличным адвокатом и замечательным человеком, кроме того, он был вспыльчивым и ветреным, охотником до проституток, игроком и любителем выпить, и еще он очень любил нашу семью и меня. Именно по совету Редондо я занялся изучением юриспруденции, и по окончании университета он принял меня в свою адвокатскую контору стажером, научил всему, что знал сам, и через несколько лет я стал его единственным компаньоном. Однако вскоре произошло событие, перевернувшее всю его жизнь. Случилось так, что Редондо влюбился в жену своего разорившегося клиента. Влюбился по-настоящему, как подросток, до такой степени, что оставил семью, четырех детей и ушел к той женщине. Только в результате, когда клиент вышел из тюрьмы благодаря стараниям Редондо, женщина бросила его и вернулась к своему мужу. Редондо тогда чуть не сошел с ума, пытался покончить с собой и куда-то исчез. Нам стало известно о его судьбе лишь через четыре года. Он погиб, переходя дорогу в центре города Асунсьон, в Парагвае, попав под колеса грузовика.