Владимир Матлин - Красная камелия в снегу

Мы с Людкой чуть не обалдели. Голливуд! Съемки фильма! Знаменитая кинозвезда! Сто долларов за каждый час! Представляете, написать такое домой? Они там быстро перемножат сто на восемь часов в день и на сорокачасовую рабочую неделю, и на четыре недели в месяц… Ой, что это получается! Очередь у ОВИРа вырастет в несколько раз…

В назначенный день и час я был в офисе по указанному адресу. Надо признаться, я долго перед этим раздумывал, как мне следует одеться: надевать костюм или нет?

— Ты смеешься — в такую жару!.. — сказала Людмила. Я высказал ей свои сомнения: охранник Дик при ней был в костюме…

— Ну, и что? — возразила Людмила. — Он под пиджаком пушку прячет, а тебе что прятать? — Она метнула на меня подозрительный взгляд. — Что-то ты очень уж разволновался. Костюм, не костюм, рубашку такую, этакую… Тоже мне…

Впрочем, когда я уже уходил, она вдогонку бросила:

— Давай-давай! Я знаю, что делать с этими деньгами.

И вот я сижу в офисе кинозвезды (или ее агента, или продюсера, точно не знаю). Время от времени появляется ее секретарша и спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Сначала я отказываюсь вообще, потом прошу кока-колу, потом кофе, потом, осмелев, белого вина.

Кинозвезда появляется примерно через час и, поздоровавшись, садится на диван, высоко закинув ногу на ногу. Она в хорошем настроении и ничуть не походит на ту немолодую заплаканную женщину, только что слезшую с зубоврачебного кресла… Ее василькового цвета глаза смотрят приветливо, она широко улыбается, демонстрируя профессиональное мастерство несравненного Бена.

— Не будем терять времени, — говорит она. — Где сценарий?

Дверь в тот же момент открывается, и появляется секретарша с брошюрой в руках.

— Спасибо, — говорит кинозвезда. — А экземпляр для мистера… Можно я буду называть вас просто Геннадий?

— Конечно. Геннадий — и все.

— Впрочем, мы обойдемся одним экземпляром. Садитесь сюда!

Она хлопает ладонью рядом с собой, и я перемещаюсь на диван. От нее исходит аромат то ли духов, то ли кремов, то ли белья… Она раскрывает на коленях сценарий, листает его и, ткнув пальцем, говорит:

— Вот эта сцена, где они ссорятся. Отсюда, пожалуйста.

Я придвигаюсь к ней еще ближе, от чего мое бедро почти касается ее бедра, и начинаю читать деревянным голосом:

— Хи… толд ми… тзэт… хи воз гоуинг…

Язык плохо ворочается, и английские слова, и без того не слишком привычные, совсем выходят из повиновения. Она слушает меня, запрокинув голову и глядя в потолок, повторяя за мной время от времени шепотом отдельные фразы. Краем глаза я вижу ее гладкую шею и пушистый завиток вокруг уха.

— Гет… лост… ю… сан… оф а бич…

Переворачивая страницу, я на мгновение касаюсь локтем ее груди — той самой груди, о которой грезит половина населения нашей планеты… Разряд страшной силы пробивает меня до самых подошв, я начинаю дышать прерывисто, паузы между словами становятся длиннее. Внутри я ощущаю какой-то дребезжащий звон, как от натянутой струны.

Голова слегка кружится — от белого вина, должно быть. Она меняет положение ног, ставит колени рядом, от чего чулки, задев друг друга, издают свистящий звук, который впивается в меня, как стрела. Я беспрерывно ерзаю на месте, с сожалением вспоминая, что не надел пиджак, под которым Дик прячет свою пушку…

— Гоу… фак… юрселф… — читаю я по складам, не понимая смысла.

— Подождите, — останавливает она меня. — Я вот что подумала: вы женаты?

Вопрос настолько неожидан, что я не могу его понять, вернее, не могу поверить, что я понял правильно. Она повторяет:

— Вы женаты? У вас есть жена?

— Да, — говорю я в полном недоумении. — Людмила… имя… моей жены.

— Это хорошо! — Она поднимается с дивана, кладет сценарий на журнальный столик и делает несколько шагов по комнате.

— Видите ли, на всех языках мужчины и женщины говорят немного по-разному. С разной интонацией. Я подумала, мне бы лучше послушать женский голос. Не согласится ли ваша жена позаниматься со мной? На тех же условиях.

Я чувствовал себя так, как будто меня окунули в ледяную воду и сбросили на ходу с поезда.

— Думаю, согласится. Почему бы нет?

— Вот и чудесно! Спросите у Джейн, когда там у меня есть свободная минутка в ближайшие дни. А сейчас я побежала. До встречи! — Она потрепала меня ладонью по плечу и выпорхнула из комнаты. На пороге сразу же возникла Джейн, секретарша.

Как я ожидал, Людмила приняла приглашение охотно. Почему бы нет? Единственное, против чего она возражала, было мое участие в их встрече.

— А ты при чем? — недоумевала она. — Я же буду читать женским голосом…

— Но она сказала, чтобы мы пришли вместе, — соврал я.

Накануне встречи Людмила сообщила, что звонила секретарше Джейн, и та, спросив у хозяйки, сказала, что Геннадию приходить не нужно. В Людкином голосе отчетливо звучало злорадство.

Но встреча их в тот раз не состоялась. Прождав полтора часа напрасно, Людмила уехала домой: кинозвезда так и не появилась. Джейн объяснила, что она задержалась на репетиции.

Людмила приехала домой раздраженная.

— Я считаю, что это порядочное свинство, — сказала она нехорошим голосом. — Какое мне дело, что она задержалась? Я потеряла полтора часа — значит, они должны заплатить полторы сотни, и все. Скажешь, я не права?

Встреча их состоялась неделей позже, и Людмила снова вернулась в плохом настроении. Ей снова пришлось ждать час с лишним, а когда кинозвезда появилась, занятие, по словам Людмилы, продолжалось всего несколько минут. Кинозвезда рассеянно слушала, как Людка по складам прочла две страницы, прервала ее, сказала, что ей уже все понятно, и быстро распрощалась. Секретарша Джейн, провожая Людмилу, сказала, что, если нужно будет, она ей позвонит. И все.

Джейн не позвонила.

— Но как же так? — возмущалась Людмила. — Они должны нам, я считаю, четыреста долларов: сто за твое занятие, плюс полтораста за мое ожидание на прошлой неделе, плюс полтораста за это несчастное занятие, когда я опять час ждала ее…

Я знал, что эти деньги у нее уже распределены: ввиду приближающейся зимы она приглядела в «Орбаксе» сапожки, и такие же сапожки, на номер больше, сестре в Саратов, и сумку к ним, а для меня — кожаную куртку, мечту всех эмигрантов в первой стадии пребывания на Западе.

Подождав еще несколько дней, мы решились — позвонили Джейн и спросили на своем прямолинейном английском языке, не знающем нюансов, когда нам заплатят четыреста долларов? Джейн, напротив, говорила витиевато и расплывчато. Она не отрицала того, что деньги за занятия должны быть нам выплачены, хотя, как мы поняли, не вполне была уверена в точности названной нами суммы. Во всяком случае она немедленно скажет продюсеру, который единственный, кто распоряжается деньгами, чтобы он принял соответствующие меры.

Прошли еще неделя-другая. Мы по-прежнему занимались на курсах английского языка, параллельно готовясь в «Джушке» к предстоящим переговорам с перспективными работодателями. (Пока что у меня для этого была подготовлена только улыбка — с помощью Бена.) Каждый день мы с нетерпением и надеждой доставали из почтового ящика пачку конвертов, но кроме рекламы и уведомлений об очередном выигрыше миллиона долларов, ничего путного не находили. Кстати, когда мы первый раз получили такое уведомление о выигрыше, мы здорово разволновались, даже плохо спали ночью, но утром «ведущая» в «Джушке» нам объяснила, что это просто рекламный трюк устроителей лотереи…

Конверта с чеком от кинозвезды или ее продюсера не было. Людмилу это сердило. Как мог, я пытался ее успокоить: ну, Джейн сказала продюсеру, а он забыл, тем более забыла кинозвезда. Вспомнят — заплатят.

Но Людка сердилась еще пуще:

— Это наши деньги, заработанные!.. Если у дамочки память к старости слабеет, это ее, а не наша проблема! — И совсем уже мрачно: — Ну, погоди, я ей напомню…

— Все же поосторожней, иначе Бен будет недоволен. Они ведь друзья.

Этот довод и вовсе выводил ее из себя:

— Значит она может хамить как угодно, так, что ли?..

Я подумал и решил, что она, в общем, права: ведь если называть вещи своими именами, нас обхамили. Так с какой стати терпеть?

В те годы борьба за право советских евреев на выезд была в центре всей еврейской жизни в Америке. Устраивались огромные демонстрации перед советскими представительствами, пикетировались советские делегации, проводились митинги протеста и концерты в пользу братьев в Советском Союзе. И все это с размахом, с хорошей организацией, не жалея средств. На все эти мероприятия обычно приглашали и нас в качестве почетных гостей: мы в Лос-Анджелесе были едва ли не первой эмигрантской семьей из Советского Союза. Нас представляли публике, нам аплодировали, наши фотографии печатали в газетах.