Илья Зданевич - Собрание сочинений в пяти томах. 2. Восхищение

Нет, довольно умозаключений. Если Ивлита не хочет, чтобы он убивал и грабил, он и не будет, готовый коротать с нею век в нищенстве. Здесь он, разумеется, жить пока не может, из за солдат, но когда они, с наступлением снеговья, уберутся во свояси, то переселится сюда. Однако и Ивлите не следует возвращаться в горы. Уже холодно и потом ребенок. Поэтому Лаврентий устраивается в лесу и будет навещать Ивлиту с наступлением ночи. И Лаврентий повалился спать, даже не разуваясь

Всю вечность Ивлита не закрывала глаз, а когда, с первыми петухами, Лаврентий покинул жилище, встала и она, спешно оделась, отдала распоряжения зобатой, и не дожидаясь дня, устремилась в лес. Живот сильно мешал ей, но сырой грунт благоприятствовал, и пока по ту сторону поредевших листьев рассвет и туман срывали на перебой звезды, Ивлита была уже далеко от невыговариваемой деревушки

Туман опередил солнце. Сначала скользил, замедляя ее ход, навстречу Ивлите над деревьями, а потом ожирел, спустился, и остались от них стволы и бревна плавать в нехорошей гуще. Давно ли он был на пастбищах сухим и легко испаряющимся. А теперь маслянистый и неуступчивый не сходил с дороги, упорно скрывал от беженки и где запад и зрелище давно ожидаемой и наконец пришедшей исцелительницы осени, счастливой и отпускающей и слишком короткой, чтобы наскучить

Но Ивлита шла в гору не теряя времени. А день усиливаясь сгонял туман вниз, пока не появились сперва неопределенные, а потом как на зло очевидные, окрестности покинутого ущелья. Сколь отличной была по содержанию пресловутая картина от тех, к которым привыкла и из года в год с умилением присматривалась Ивлита

В небе заведомо углубленном и не чашевидном, а воронкообразном, готовом всякую минуту завьюжиться, облака были такого цвета, каким обыкновенно бывает небо, а небо совершенно белым, без единой кровяной капли, несмотря даже на утренние часы, и кровь, оказывавшаяся теперь самой обыкновенной и отвратительной человеческой кровью, пролившись, лежала пятнами на листве (особенно по ту сторону котловины, к востоку от деревушки зобатых), сочилась на мхи, пропитывала почву, то свежая и совершенно алая или подсохшая бурая, или розовая младенческая и всех других состояний, и впервые со времени убийства Ионы, заметила Ивлита, что у нее ноги изранены и по колено в крови. Снеговые тела, подымавшиеся на севере, окаймляя пастбища, были такими же обагренными и искалеченными. Но не обращая больше внимания ни на ледники, ни на болезнь, спешила, задыхаясь, Ивлита, успеть бы только, и с трепетом думала, что если промешкает, то и взамен нового тела выпадет смерть

На лужайках не было не только травы, но даже кустарники были обглоданы. Завтра, после завтра пастухи пройдут по местам со свистом и оханьем, нарушая заключительной сутолокой тишину, все заготовившую для долгой зимовки и спячки, и гоня перед собой коз. Если бы можно было присесть и отдохнуть

Вот и площадка с кустом самшита, обвешанным обрывками платьев и головных уборов и пучками женских волос и крестиками в честь козлоногого и с просьбою о заступничестве. Ивлита сразу узнала куст. Не тут ли пролегал ее путь, когда, спускаясь с пастбища, бежала голая в направлении лесопилки. Если бы тогда медведи не помешали остановиться, никаких несчастий и не было. И вырвав из головы локон, Ивлита повесила спеша на одну из веточек. Хранитель, заметь!

А вот и деревня по ту сторону. Рукою подать. Прошлый раз в беспамятстве Ивлита ничего как следует не увидела. А теперь изучала с любопытством человеческое скопление, много обильнее и богаче покинутой деревушки. Хотя вид отсюда не столь обширен, как с ледников, но плоскость ближе, почему легко различить, что деревня с лесопилкой не одна, а дальше и ниже лежат другие, многочисленные и такие же просторные, вкрапленные в беспредельную равнину, новый мир, в котором Ивлита будет жить новой жизнью

Достаточно было Ивлите начать спускаться, наткнулась на крестьян, ей незнакомых, но сразу опознавших ее. “Ивлита!” Куда она идет, ее захватят, ведь в деревне опасно. Не успели заговорить одни, появились другие. “Остановись, нисходить безумие, не люди сидят там, а зверей хуже”. За встреченными прибывали новые, убеждали, упрашивали вернуться. Но та, с лицом восхищенным и непостижимым, продолжала. И нисколько не смутило ее, что когда подошла к деревне, уже окружена была сотней. К сотне прибавились сбежавшиеся отовсюду деревенские, и когда Ивлита достигла сельского управления, в котором проживал капитан Аркадий, площадь перед управлением запружена была тысячным и клокочущим людом

Капитан Аркадий, за время пребывания в деревне, привык к тому, что никакой обитатель не только останавливаться против управления, но даже пересекать площадь не осмеливался, и посетители лежащих против управления кабаков, если, в кои веки, отваживались навестить кабатчика, то не иначе как с черного хода. Что за светопреставление, подумал капитан, сидя в рубашке за столом и пробуя, несмотря на полдень, свой утренний кофе, проклиная в который раз Лаврентия и дикую страну, засосавшую без всякой надежды на успех. Да, Аркадий уже не верил в возможность поимки Лаврентия, после истории с пожаром особенно, в которой он видел, сорвавшимся, тот случай бескорыстного и бессознательного предательства, на который он так рассчитывал. И решил сегодня же писать донесение по начальству, прося перевести в иное место и дать более удобоисполнимую работу. Что за чудо, переспросил он себя еще раз, встал и зевая подошел к стеклянной, на балкон выходящей двери. На площади, прямо перед Аркадием, превосходя на две головы всех привычных и давным давно надоевших, но сегодня неестественных и преображенных крестьян, стояла женщина, которая будучи на взгляд Аркадия пожалуй слишком крупной, была всетаки такой прекрасной, что капитан тотчас сообразил, что это и должна быть Ивлита, сожительница разбойника Лаврентия. Однако, сколь много Аркадий о ней не слышал, видимое превосходило все ожидания. Да и разве в трущобах понимают что нибудь в красоте. “Будь эта женщина в городе, была бы знаменитой на весь свет, а тут, в дыре”... Ивлита возвышалась не двигаясь, выдерживая взгляд капитана, осматривающего ее по частям, голову, плечи, грудь, толщенные косы. Но что это? Никак беременна? Такая то красавица? Быть не может, и Аркадий выбежал на балкон, чтобы удостовериться, не ошибается ли

Выход капитана был встречен криками и угрозами. “Не смей трогать”, шумели крестьяне, потрясая кулаками. Как, эта мразь отваживается грозить? Расстрелять немедленно всю сволочь, с пиздой вместе. Но Аркадий был захвачен врасплох. У него, избалованного крестьянским холопством и трусостью, связанного эпохой доверия, и уверенного, что никогда мол не посмеют, не было под рукой достаточного количества солдат, чтобы рассеять необычное скопище. Да и стоит ли? Вероятно из за такой будут драться с остервенением? Может плохо кончиться! И потом правительство не похвалит за войну из за бляди... Словом, отказавшись от немедленных действий, он сделал улыбку и перегнувшись через перила спросил в чем дело?

В ответ, мраморное изваяние оживилось, и выйдя из почтительно расступившейся толпы, подошло к управлению. “До чего красива, право, если бы не была беременна, я готов ради нее изменить вкусы”, бормотал Аркадий. И с величайшей поспешностью и светскими ужимками, сбежал по лестнице, готовый на все, что у него ни попросят, и приглашая войти. Но Ивлита только приблизилась к капитану, сказала ему что то, колыхнулась и снова вошла в толпу. Разинув, рот и остолбенев, Аркадий, не смея ни повернуться, ни крикнуть, смотрел на красавицу, которая, пройдя мимо так же окоченевших крестьян, медленно обогнула кладбище и скрылась за кипарисами

Когда с наступлением ночи Лаврентий вернулся в заумную деревушку, он застал Ивлиту не в трауре, а в розовом платье последней моды, широком и в складках, так что живот был мало заметен, воскресной, с высокой прической, и унизанной драгоценностями, привезенными Лаврентием из города, сказочно красивой и веселой. Тщательно накрытый и убранный бумажными цветами стол, заставленный блюдами и блюдами (у Лаврентия глаза воспламенились при виде этого изобилия, после стольких пещерных месяцев), а по середине стола лежал бездонный серебряный рог, как будто тот самый. Лаврентий смутился и спросил, чем все это вызвано?

“Просто досужая выдумка”. Ивлита хочет отпраздновать по хорошему их примирение и возврат в деревушку

Конечно Ивлита права, согласился Лаврентий. Разумеется, вот этот мещанский быт и есть настоящая, добропорядочная жизнь, а все остальное суета, недомыслие или непоседливость. Чтобы быть счастливым ничего не требуется кроме сытого ума и глубокого сна. “Ну что же отлично, заключил Лаврентий, размякнув неожиданно и раздобрев. Начнем жить по новому”. И углубившись в кресло, потребовал вина.