Безопасное место - Роса Исаак

Не то она прижалась ко мне сильнее, не то я прижал ее к себе сильнее. Я почувствовал, как сплющилась ее грудь; ее тело дрожало, ладони разомкнулись, все пальцы касались моей рубашки. Моя рука поглаживала ее волосы, и я уже представлял себе, как поцелую ее в макушку, и в висок, и в лоб, и в мокрые глаза, приговаривая «ничего страшного, тише, мы его найдем, ты не виновата», как почувствую вкус ее слез и, наконец, ее горячих губ. Клянусь, так бы я и поступил, терять было нечего, но передо мной стоял Сегис; при нем я был не готов рискнуть и получить от ворот поворот или даже пощечину за домогательство. И не только в Сегисе было дело. Еще меня сдерживала тяжесть той реальной связи, которая нас уже объединяла, связи работодателя и работницы, шестьсот евро в месяц плюс проживание. Она не только искала моего прощения, но и просила ее не наказывать, не увольнять, не выдавать, иначе зачем ей было предлагать мне сейчас такой интимный физический контакт? До этого мы всего раз пожали друг другу руки, когда я принял ее на работу, и больше друг к другу не прикасались. Так что нет, старик, я ее не поцеловал, можешь быть спокоен. Я только подержал ее в объятиях минуту, славную, бесконечную минуту, пока она не успокоилась и не перестала плакать и трястись. Моя эрекция продержалась чуть дольше — пришлось сунуть руку в карман и скрыть ее, когда Юлиана отстранилась. Мне останутся воспоминание и фантазия, которая сделает его более насыщенным и поможет мне мастурбировать в ближайшие месяцы. Вот так, ничего эротичнее со мной за последние годы не случилось — смейся, если хочешь.

Какого черта тебе так повезло? Я говорю это не потому, что ты заставил красивую и милую женщину плакать о тебе, а потому, что к тебе-то Юлиана прикасалась. Со мной она физического контакта всегда избегала, зато тебе ласки, объятия и поцелуи доставались каждый день. Я видел, как она вела тебя по улице за руку — не за локоть, как другие сиделки, а за руку, как мамаша. Я видел, как она тебя обнимала, когда ты нервничал или, может, специально притворялся, что нервничаешь. Я видел, как, сидя рядом с тобой на диване, она нежно гладила твою шею и клала руку тебе на бедро, и при этом что-то мне о тебе рассказывала. Я видел, как она расчесывала тебе волосы, медленно и с любовью, гораздо дольше, чем твои четыре волосинки того заслуживали. Я видел, как она застегивала на тебе рубашку до последней пуговицы и разглаживала ткань ладонью. Я видел, как она тебя целовала — по-матерински, но целовала — в награду («хороший Сегисмон») или в утешение («бедняжка Сегисмон»). Я видел, как она смеялась и упрашивала тебя: «Хватит, Сегисмон; ой, ты меня щекочешь, Сегисмон», когда ты цеплялся за нее, когда ты цеплялся за ее спину, когда ты бродил по квартире и хватал-щипал ее молодую плоть. Вот только то, что я видел; только то, что она с тобой делала при мне. Хотелось бы думать: чтобы показать работодателю ее преданность делу, ее прекрасные навыки по уходу за больными. Но скажи мне: все ли это? Когда меня нет, она обращается с тобой так же любовно? Или, может, даже еще любовнее? Вот бы ты сказал «нет». Вот бы ты на минуту вернулся в сознание и пожаловался, что она дурно с тобой обходится. Вот бы в квартире была скрытая камера, чтобы заснять вас и убедиться — без возмущения, с удовлетворением, — что, когда меня с моим кошельком на месте нет, Юлиана от тебя отстраняется, что на самом деле старый дурак, за которым ей приходится присматривать, вызывает у нее отвращение, что она защищается, дает тебе пощечины, когда ты пытаешься ее облапать, плюет тебе в пюре, целыми днями не меняет тебе вонючий памперс, даже шнурки тебе не завязывает, хотя ты на них наступаешь и спотыкаешься; что она водит к себе мужчин и трахается с ними, не закрывая двери, — брутальных мужчин, которые издеваются над тобой и тушат сигареты тебе об руку.

Но нет, она не такая, она сама любовь. С большой буквы. Этого я не видел, но знаю, что она, вдобавок ко всему, одевает тебя и раздевает, помогает тебе мыться и как следует вытираться. И тут мою отчаянную фантазию заносит совсем. Что еще она с тобой делает, старый ублюдок? Натирает тебе тело маслом, как младенцу? «Вот так, теперь ты не сухонький, Сегисмон». Лежит рядом с тобой в постели по ночам, когда ты не можешь уснуть, и кричишь, и хнычешь из-за своих унылых страхов? Лежит рядом с тобой, обнимает тебя и целует, пока вы оба не заснете? «Ну-ну, Сегисмон, ну-ну, Юлиана с тобой, я не уйду». Дразнит тебя, когда у тебя встает в душе или во время раздевания? Называет твой дряхлый член каким-нибудь именем, обращается к нему с сюсюканьем и хихиканьем? Хватает его, трясет и трет так же нежно, как расчесывает тебе волосы? Помогает тебе мастурбировать каждый день, потому что знает: потом ты станешь спокойнее? Делает это развлечения ради, из щедрости? А вдруг однажды ночью она села сверху и трахнула тебя медленно, но до конца, из щедрости, из какой-то свойственной сиделкам извращенности, из ее собственной, чисто органической потребности? Она молодая, вне работы у нее нет жизни, и пары у нее будто бы нет, на улицу она почти не выходит, по ночам — вообще никогда. Вы с ней добились идеального симбиоза? Ей удается и доставлять удовольствие, и получать? Она тебя любит, ответь, испытывает к тебе какую-то любовь помимо профессиональной? Ты — вместилище всей любви, которая у нее есть, которую она накопила с тех пор, как покинула свою страну много лет назад, и которая ее переполняет; всей любви, которая досталась бы ее родителям, братьям, сестрами и парням, но которая сосредоточена на тебе, счастливчике, раз их нет рядом?

Как же я тебе завидую, ублюдок. Я все бы отдал, лишь бы оказаться на твоем месте, стать инвалидом, которому Юлиана дарит свою заботу. Часто я воображаю, что деменция добирается и до меня, становится моим наследством, и тогда Юлиана берет под крылышко нас обоих и поровну раздает нам свою любовь, свои ласки, свои успокоительные мастурбации. Я воображаю, что ты внезапно умираешь: болезнь ускоряет твое угасание, ты засыпаешь и больше не просыпаешься, ты давишься куском стейка, автобус сбивает тебя во время одного из твоих побегов, я сам тебя убиваю невидимым ядом, нанимаю за двадцать песет зомби из Южного сектора, чтобы он накинулся на тебя и разбил тебе голову вдребезги; ты умираешь, а мы с Юлианой остаемся одни, и она никуда не уходит, потому что ей некуда идти, потому что рядом со мной ей хорошо, потому что в этом мире у нас обоих больше никого нет, потому что мой любовный голод идеально сочетается с ее избытком любви, потому что я продолжаю ей платить, потому что я плачу ей больше, чем раньше. Я воображаю, как плачу ей двойную сумму и мы изображаем больного и сиделку — я притворяюсь овощем, а она мне подыгрывает; я лежу на кровати с закрытыми глазами, а она меня переодевает, массирует каждый участок моего тела, один за другим, разгоняет мою кровь, натирает меня маслами, ласково со мной разговаривает, выпускает мое семя и каждую ночь ложится рядом, чтобы беречь мой сон. Какая нега, какой покой. Мое безопасное место — это Юлиана.

Но я просто размечтался. Я завидую тебе и ненавижу тебя, потому что только ты меня с ней и связываешь, потому что без тебя ее рядом со мной не будет, потому что благодаря тебе она сегодня обняла меня и разрешила погладить ее волосы и положить руку ей на талию. Но если бы ты исчез, если бы сегодня мы нашли тебя расчлененным рядом с рельсами, то она бы ушла и принялась бы искать другого умирающего старика. Пойми, вот что ты для нее значишь: ты всего лишь работа, зарплата, крыша над головой, обязанность при отсутствии других умений. Она тебя не любит, ты не особенный — просто очередной старик. Она легко променяла бы тебя на какого-нибудь другого инвалида и бросила бы тебя, не попрощавшись, выиграй одну из тех лотерей, в которых участвует, или дойди ее молитвы до святых, которым она молится. Она вернулась бы в свою страну — ухаживать за родными и близкими, отдавать им всю отложенную и не растраченную на тебя любовь.

Но сегодня я держал ее в руках, старик; я держал ее в руках минуту, славную и бесконечную минуту — столько времени ей потребовалось, чтобы успокоиться и перестать плакать по бедняжке Сегисмону и дрожать.