Песня имен - Лебрехт Норман

Отец не спрашивал, что я думаю, он понимал, как мне тяжело, и знал, что я извещу его, если выяснится что-нибудь существенное. Я не смел обсуждать с ним Довидла: слишком много нарушений пришлось бы вспомнить — и его, и моих. Атмосфера завтраков на Бленхейм-Террас стала холодной и печальной.

Я отправился в полицию помочь в расследовании, развивавшемся в двух направлениях. Либо разыскиваемый, как выразился инспектор Морган, «ударился в бега», в каковом случае вмешательства полиции не требуется, если только мы не хотим предъявить обвинение в краже скрипки. Либо кто-то схватил вашего парня на улице, запихнул в машину и «плохо с ним обошелся» или хочет получить выкуп. Я, его друг, не знаю ли, кто мог иметь зуб на мистера Рапопорта или, может быть, на мою семью?

Инспектор был добродушный грузный мужчина; его методические вопросы намекали на интерес, а может быть, и склонность к физическому насилию. Под его бюрократическим валлийским выговором угадывалось желание оставить свою пометку на чужом теле. Мы сидели друг против друга за металлическим столом в полуподвальной комнате полицейского отделения на Боу-стрит, а прямо за углом был тот клуб, который я посетил с Довидлом. Этот инспектор, подумал я, не из тех ли полицейских, которым платят, чтобы они смотрели сквозь пальцы на такие заведения? На меня он смотрел сквозь классовую призму и видел (так я чувствовал) благополучного отпрыска, кембриджского умника, и надо его маленько осадить. Глядя ему в глаза, я ответил, в общем, правдиво, что не знаю человека, который не любил бы моего друга, тем более — желал бы ему зла. Что до похищения — он нищий беженец. Его опекун, мой отец, человек обеспеченный, но не богатый. Ожидать от него крупного выкупа бессмысленно.

Инспектор угостил меня дешевой «Вудбайн», закурил сам и попросил рассказать — в третий раз, — как появился Довидл в нашем доме, о его развитии и образовании, о его привычках и отношениях с людьми.

— Что он делает в свободное время? Имеются ли сомнительные друзья, о которых мне следует знать? Неприятности по женской части?

— Любит вечером выйти в город, — признал я. — Ну, выпить, повеселиться. Постоянной девушки, насколько знаю, у него никогда не было. Он слишком был занят учебой и музыкой.

Я лгал без угрызений совести. Меньше всего мне нужно было, чтобы полиция копалась в его ночной жизни, протекавшей совсем рядом. Если бы Морган узнал о его игорных привычках и его низкопробной компании, он мог донести это до бульварной прессы, отрезав ему всякую возможность — если была такая — благополучно и достойно вернуться домой. Живого или мертвого, я должен был его защитить. Если он в беде, я не сомневался, что он найдет способ связаться со мной. А тут мы просто толкли воду в ступе.

— Вы уверены, сэр, что ничего больше не имеете сообщить?

Морган угрожающе постучал пальцем по пуленепробиваемому портсигару. Я его не убедил.

— Инспектор, поймите, пожалуйста, — сказал я с выражением интеллигентной искренности, — мои родители и я, мы просто в отчаянии. Ума не приложим, кто пожелал бы ему зла: разве какой-нибудь сумасшедший или коммунистический агент из его бывшей страны — но это абсурд, правда? Если на него не напали, это могло быть нервное расстройство — его нельзя исключать, учитывая ужасную судьбу его семьи. Мы очень любим мистера Рапопорта. Мои родители и я только одного хотим — чтобы он вернулся целым и невредимым. Может быть, увеличить вознаграждение, как вы думаете? Пожалуйста, помогите нам, инспектор. Может быть, он где-то бродит, не помня себя или забыв, где дом.

Слезы мои были вполне искренними, и на этом беседа закончилась.

— Если ничего нового не всплывет, мы еще раз поговорим в конце недели, — проворчал инспектор, провожая меня к выходу. — А если еще что-то выяснится, вы знаете, где меня найти.

Я вернулся на такси в контору, где отец рассеянно перекладывал бумаги, а два констебля в коридоре опрашивали по очереди наших сотрудников. Телефонные звонки прекратились. Кто-то открыл окно. Перед моим столом стояла тетя Мейбл.

— На два слова, мальчик, — сказала она.

— Конечно, тетя.

— С глазу на глаз.

Единственным укромным местом в конторе без перегородок был дамский туалет с журчащими бачками и фаянсовыми умывальниками. Тетя Мейбл вошла, проверила кабинки, поманила меня и загородила полутораметровым своим телом крашеную дубовую дверь.

— Ну, ты объяснишь мне, наконец, что у вас происходит?

— Ты о чем, тетя?

— Твой отец оплакивает там разрушение Иерусалима, мать твоя дома сходит с ума — я пришла и услышала от нее: «Эдвин пропал». Почему она назвала его Эдвином? У него, что — какая-то особая власть над ней? Я тебе говорила — никогда не верила этому поляку. Ты, Мартин, единственный в этой компании с головой на плечах, так скажи мне, пока я не взорвалась, что за чертовщина у вас творится?

— Ты все знаешь, тетя, больше нечего рассказать. Довидл не явился на концерт. Мы не знаем почему, и полиция не знает. Объявили розыск по всей стране.

— Газеты я сама умею читать, — сказала она ледяным голосом. — Спрашиваю тебя еще раз, вежливо и спокойно, и если будешь опять плести ерунду, буду макать ученой башкой в толчок, пока не заговоришь по-человечески. Это моя семья страдает. Вайолет и Мортимер не могут понять, за что им эта напасть, а ты просто нахальный молокосос с университетским шарфиком. А ну-ка, выкладывай все как есть, и тетя Мейбл подумает, что можно сделать. Какие-то темные делишки, о которых мне надо знать? Паршивая компания?

Увиливать не было смысла. Я рассказал о рулетке, о синдикате, о долге мальтийцам.

— Так и думала. — Она фыркнула. — Мой Кеннет тоже ночная птица. Сказал мне, что видел твоего друга в клубе «Динь-динь», но сам так насосался, что мог обознаться. Теперь мы знаем.

— Что ты хочешь делать, тетя?

— Первым делом отправлю Вайолет полечить нервы. Потом поговорю кое с какими приятелями из прежних времен, кое с какими мордами на Боллс-Понд-роуд, они в курсе разных дел. Если твой парень влип с мальтийцами или, не знаю там, с турками, они мне его вытащат, если еще цел. Если сам затеял какой-то шахер-махер, немного поучат перед тем, как отправить домой. Сиди, жди, ничего не делай, пока не дам знать. Ты понял?

Кто-то повернул ручку и хотел открыть дверь.

— Пошел вон! — рявкнула Мейбл. — У нас тут дело. — Коричневый костюм от «Питера Робинсона»[59] и мятая шляпа придавали ее облику что-то львиное. Она протянула руку в перчатке и мягко взяла меня за горло. — Штум[60], слышишь?

— Да, тетя.

Розалин оставила на моем столе записку с просьбой позвонить ей домой.

— Прости, Мартин, — прошептала она. — Я могу чем-нибудь помочь? Отвечать на звонки? Приготовить чаю?

— Сейчас, боюсь, ничем, — уныло ответил я. — Нам уже почти не звонят, а чай тут, стынет.

— Но позвони, если что-нибудь понадобится, — сказала она.

Мать была под присмотром, отец принял успокоительное, и ночью я поехал на автобусе к Ковент-Гардену, прозондировать придонный мир Довидла. Человек из Казначейства попивал чай все из той же чашки, проститутки все так же зазывали клиентов. К моему облегчению, никто не узнал Довидла на фотографиях в газетных киосках. Люди приходили на рынок и уходили, скрывая личность в той мере, в какой им было желательно, и вопросов тут не задавали. Здесь он был мистером Дэвидом, а не Эли Рапопортом.

— Он красивый мальчик, — сказала морщинистая проститутка Ава, убрав в карман мою фунтовую бумажку. — С ним ничего не случилось?

— Нет, насколько я знаю, — ответил я. — Ты, случайно, не слышала — у него тут не было ссоры с мальтийцами?

— С этими сявками? — закричала ее подруга Джин. — Моль! Они только болтать здоровы, понимаешь меня? И здесь бы они не посмели пристать. Мистера Дэвида на рынке любят, настоящий молодой джентльмен.

— Не такой молодой, чтоб не порадовать девушку, — хихикнула Ава, и я подумал, какой радости он хотел от этих заезженных перекладных. Вспомнился изуродованный труп в разбомбленном доме, и я подумал, много ли я знаю о темных наклонностях Довидла.