Лорен Вайсбергер - Дьявол носит «Прада»

Итак. Завтрак номер один вот-вот отправится на Мэдисон, 640, и, судя по всему, мне придется его выбросить. Каждое утро Миранда съедала четыре ломтика жирного, калорийного бекона, две колбаски и мягкий датский сыр и запивала все это элитным кофе «Старбакс» со сливками (и двумя кусочками нерафинированного сахара). Насколько мне было известно, в редакции преобладало два мнения: одни считали, что их Миранда – приверженица диеты Аткинса [9], другие – что у нее сверхчеловеческий обмен веществ, заложенный какой-то невероятно удачной комбинацией генов. Как бы то ни было, она безо всякого ущерба для себя продолжала поглощать жирную, нездоровую пищу – хотя «ее девочкам» такая роскошь не дозволялась. Поскольку после того, как еду приносили, она оставалась горячей максимум десять минут, я должна была продолжать заказывать новые завтраки и выбрасывать их до тех пор, пока она не появится. Я могла подогреть все в микроволновке, но это экономило мне только пять минут, а у нее появлялась возможность сказать: «Ан-дре-а, это гадость. Принесите мне свежий завтрак, немедленно». И так я делала заказы через каждые двадцать минут, пока она не звонила мне на сотовый и не распоряжалась насчет завтрака («Ан-дре-а, я приеду в ближайшее время. Закажите для меня завтрак»). Как правило, между этим предупреждением и ее появлением проходило всего две-три минуты, поэтому заказывать все равно приходилось заранее – кроме того, довольно часто она вообще не утруждала себя звонком. Обычно к тому времени, когда она звонила, завтрак был уже два или три раза.

Зазвонил телефон. Должно быть, она; в такую рань больше некому.

– Офис Миранды Пристли, – прощебетала я, заранее готовя себя к тому, что меня обдадут холодом.

– Эмили, я приеду через десять минут. Я хочу, чтобы завтрак был готов.

Она продолжала называть так и меня, и Эмили, справедливо полагая, что мы совершенно неразличимы и вполне взаимозаменяемы. В глубине души я обижалась, но уже привыкла. И к тому же слишком устала, чтобы всерьез заботиться о такой мелочи, как собственное имя.

– Да, Миранда, сию минуту.

Но она уже отключилась. В офис вошла настоящая Эмили.

– Она здесь? – прошептала Эмили, с опаской глядя на дверь кабинета Миранды. Этот вопрос она задавала каждое утро и так же, как и ее наставница, никогда не здоровалась.

– Нет, но она только что звонила, сказала, что будет через десять минут. Я сейчас вернусь.

Я сунула мобильник и сигареты в карман пальто и побежала. У меня было всего лишь несколько минут, чтобы спуститься, пересечь Мэдисон-авеню, занять очередь у кофейни «Старбакс» и выкурить на бегу свою первую за день сигарету. На перекрестке Пятьдесят седьмой улицы и Пятой авеню я раздавила ногой тлеющий окурок и осмотрела очередь. Если в ней было меньше восьми человек, я стояла, как все нормальные люди. Однако сегодня, как, впрочем, всегда, здесь толпилось более двадцати бедолаг, жаждущих дорогого кофеина [10], и мне ничего не оставалось, как пролезть без очереди. Мне неприятно было это делать, но ведь Миранда не простит не только если ее ежеутренний латте не будет доставлен, но и если его доставка займет полчаса. Две недели назойливых и раздраженных телефонных звонков («Ан-дре-а, я не понимаю. Я уже пятнадцать минут назад предупредила вас, что скоро буду, а мой завтрак все еще не подан. Это недопустимо») вынудили меня поговорить с администратором кафе.

– М-м, здравствуйте. Спасибо за то, что уделили мне минутку, – сказала я миниатюрной негритянке, – знаю, что это покажется вам несколько странным, но не могли бы мы придумать что-нибудь, чтобы мне не приходилось ждать в очереди? – И я принялась объяснять со всей убедительностью, на какую только была способна, что работаю на важную и чрезвычайно требовательную персону, которой не нравится ждать свой утренний кофе, и нельзя ли мне заходить вне очереди – конечно, очень деликатно – и сделать так, чтобы мой заказ выполнялся незамедлительно? По невероятно удачному совпадению Марион, как звали управляющую, по вечерам изучала маркетинг в Технологическом институте моды на Седьмой авеню.

– Боже мой, вы не шутите? Вы работаете у Миранды Пристли? И она пьет наш кофе? Латте? В высокой кружке? Каждое утро? Невероятно. Ну да, да, конечно. Я скажу всем, чтобы они помогали вам. Не волнуйтесь ни о чем. Да, она самая влиятельная персона в модельной индустрии, – заливалась Марион, а я заставляла себя энергично кивать.

Вот так и получилось, что я при необходимости могла пройти мимо усталых, агрессивных, громко протестующих ньюйоркцев и сделать заказ раньше тех, кто прождал уже много, много минут. Это не прибавляло мне ни хорошего настроения, ни сознания собственной значимости, ни даже куража, и я здорово трусила, когда мне предстояло такое испытание. Когда очередь бывала до отвращения длинной – вот как сегодня: змея, протянувшаяся вдоль всего прилавка и выползающая наружу, – я чувствовала себя еще хуже и знала, что чашу возмущения и ненависти придется испить до дна. В голове у меня стучало, в горле пересохло. Я старалась не думать о том, что четыре года изучала поэзию и анализировала прозу, получала хорошие оценки и поэтому вправе ожидать от жизни большего. Я заказывала Миранде латте в высокой кружке и добавляла к этому несколько своих заказов: большой капуччино-амаретто, мокко-фрапуччино и карамельный макьято. Все это плотно устанавливалось в четыре гнезда картонной коробки с ручками, туда же укладывалось с полдюжины горячих булочек и рогаликов. Общий счет составлял 28 долларов 83 цента, и я старательно укладывала квитанцию в уже распухший особый кармашек моего бумажника, чтобы потом затраты были возмещены надежным, как скала, «Элиас-Кларк».

Надо было спешить, потому что со времени звонка Миранды прошло уже двенадцать минут и я могла предположить, что сейчас она кипит от негодования и недоумевает, куда это я пропадаю каждое утро, – логотип «Старбакс» на чашке кофе не наталкивал ее ни на какие догадки. Но не успела я забрать чашки с прилавка, как зазвонил телефон. И, как обычно, сердце у меня екнуло. Я знала, что это она, я абсолютно точно знала это – но снова и снова пугалась. Определитель номера подтвердил мои подозрения, и я удивилась, когда услышала, что это Эмили звонит с телефона Миранды.

– Она здесь, и она вне себя, – прошептала Эмили, – поторопись.

– Спешу как могу, – проворчала я, балансируя с коробкой в одной руке и телефоном в другой.

Это и было главной причиной разногласий между мной и Эмили. Она была «старшим» секретарем, а я в основном занималась мелкими нуждами Миранды: бегала за кофе и обедом, помогала ее дочкам делать домашние задания и носилась по всему городу, добывая деликатесы для ее званых обедов. Эмили вела бухгалтерию, отвечала за организацию поездок и – самое главное – каждые несколько месяцев приводила в порядок ее личный гардероб. И когда по утрам я выходила за покупками, Эмили приходилось одной отражать все телефонные звонки и требования находившейся по утрам не в духе Миранды. Я ненавидела ее за то, что она может носить на работу блузки без рукавов, за то, что она всегда сидит в тепле и ей не приходится метаться по всему Нью-Йорку, разыскивая, добывая, выклянчивая. Она ненавидела меня за то, что у меня есть возможность выходить из офиса на улицу, где, как она была уверена, я всегда задерживаюсь дольше, чем нужно, болтаю по сотовому и курю одну сигарету за другой.

Дорога обратно всегда занимала больше времени, чем дорога к кафе, потому что мне нужно было раздать кофе и булочки бездомным бродягам, ночующим где придется – на ступеньках, в дверных проемах, а то и прямо на тротуаре, – вопреки всем потугам городских властей «вымести их вон». Полицейские всегда прогоняли их до того, как новый день набирал полную силу, но, когда я совершала свой первый ежеутренний забег за кофе, они еще находились там. Было что-то необычайно приятное и воодушевляющее в том, что эти отверженные всеми люди пьют самый дорогой и изысканный кофе за счет «Элиас».

Спящий у стены бродяга, от которого исходил острый запах мочи, каждое утро получал мокко-фрапуччино. Он не просыпался, но я оставляла чашку (разумеется, с соломинкой) у его левого локтя, и, когда через несколько часов я совершала следующий кофейный забег, она чаще всего исчезала – разумеется, вместе с ним.

Пожилая дама, сидевшая в маленькой тележке и державшая картонку с надписью «Негде жить. Могу мыть полы. Хочу есть», получала карамельный макьято. Вскоре я узнала, что ее зовут Тереза, и сначала покупала ей латте, как Миранде. Она всегда благодарила, но не притрагивалась к кофе, пока он был еще горячий. Когда я наконец спросила ее, должна ли я перестать приносить ей кофе, она энергично затрясла головой и прошамкала, что терпеть не может привередничать, но ей бы хотелось чего-нибудь послаще, потому что этот кофе для нее слишком крепкий. На следующий день я принесла ей латте с ароматом ванили и взбитыми сливками. Ну как, это лучше? О да, это намного, намного лучше, но, пожалуй, чересчур сладко. Еще через день я наконец ей угодила: оказалось, что Тереза всем прочим сортам предпочитает неароматизированный кофе со взбитыми сливками и жженым сахаром. Она расплывалась в беззубой улыбке и принималась жадно глотать кофе сразу же, как только я подавала ей чашку.