Олег Дарк - Смерть в гриме

Но начальный куплет был специально сочиненный:

Забрался пьяный ежик

на провода

Ебануло током старого ежа

Разумеется: А-а-а…

И:

В двести двад-

цать вольт.

Затем, конечно, авангардное, с заменой по созвучию заканчивающих строки слов:

Себя от холода страхуя

В кабак вошли четыре…

деда

Там просидели до обеда

А после встали и ушли.

Куплетов было бессчетно, никто их все не знал, и друг у друга спрашивали. Кроме того, они пелись в любом порядке, в зависимости от капризов памяти или настроения.

У атамана Козолупа

Была огромная…

сноровка

Семизарядная винтовка

И три енотовых тулупа

Среди них был один потрясающий по звукописи:

Себя от холода страхуя

(опять!)

Купил доху я на меху

Но на дохе дал маху я

Доха не греет… —

и с уже избыточным: "абсолютно"

Наконец, странно-сионистский текст про евреев:

В Третьяковской галерее

На стенах одни евреи

Среди трех богатырей

Илья Муромец — еврей

Или:

Чингачгук Великий змей

Не индеец, а еврей

Всех не помню. Говорили, что есть даже начинающийся словами "Ты еврей, и я еврей…" (последний?), но я не слышал никогда. Кирилов верил безоговорочно.

То есть репертуар был обычный, даже тривиальный. Пели на мотив известного западного шлягера:

Большой и серый город спит

Звезда с звездою говорит -

где очень к месту пришелся наш Лермонтов.

А второгоднику Алеше Соловьеву с великолепными густыми спутанными желтыми кудрями

Уверял, что ходит в физический кружок и (уверял нашу физичку, что) умеет выводить какую-то необыкновенную формулу. (А она шарахалась от него) наша физичка шарахалась (у доски) от него у доски и справедливо говорила: ты бы сначала научился, что мы все. Его посадили с Кириловым на первой парте, просил положить на парту руку с часами, и весь урок следил за секундной стрелкой. Среди его запавших в меня слов было «помассировать» (вместо "избить"). Никто не верил, когда он говорил, что его в близлежащем институте все знают и свой. Но когда за ним к школе пришли ребята и он сначала долго жался в холле, а потом все-таки удалось проскочить, то на следующий день действительно толпа студентов из МИИТа, и он долго сновал между ними.

нравилась песенка, из которой помнил только два стиха: "Ты звени, звени струна (ты громчей звени струна), вот опять началась война". Он просил написать в этом же духе или продолжение, но у меня тогда еще не получалось.

А на мотив из "Генералов песчаных карьеров":

(не помню)

И ты сказала: — "Милый мой, прости

Я встретила

лучше,

чем ты, на пути"

И в ответ я сказал ей: — "Иди -

с добавленным от России мелодическим поворотом:

Любимая моя…

Как быстро время пронеслось вперед

(отец Кирилова говорил: "Да зачем здесь еще и «вперед», совершенно лишнее же" — но Кирилов думал, что как раз очень нужно)

Теперь с другою я встречаюсь у ворот

(как и "у ворот")

И завтра снова с ней увижусь я опять

Но не смогу, как прежде, ей сказать

конечно: Любимая моя

Там еще было о его ночных поисках, как напрасно щупает рукой в пустой кровати — не помню.

Единственно, может быть, местной в этом репертуаре, была разве что, и тоже о Вьетнаме, очень живописная в смысле прежде всего звуков:

Джон взвалил на плечи друга

Молча по лесу пошел

Шел он мрачно и угрюмо

Шел он день, неделю шел

Гитары и голоса перебивают друг друга, достигая почти божественного симфонизма. Как вдруг сливаются, но в другой мелодии:

А не хотел он погибать

И не хотел он убивать

А не хотел он 20 лет

В лесах Вьетнама умирать

Он рабочим был в Чикаго

(прежняя разноголосица возвращалась, но на этот раз менялась аранжировка, гитары звучали иначе, мягко, даже рыхло)

А теперь солдатом стал

И досталась ему пуля

От вьетнамских партизан

Во всяком случае, я о ней больше не слышал ни от кого.

В следующий раз «Битлз» появился в жизни Кирилова в конце девятого класса, уже под своим именем.

Другу Диме тетка привезла из Англии "Белый альбом" с их фотографиями на развороте. Тогда мы их увидели впервые. Дима дал переписать, за что взял три рубля. А Кирилов переживал. Ему бы хотелось, чтоб у него тоже приехала тетка с пластинкой и он брал деньги. Он поделился обидой, но Дима рассмеялся и сказал: "Ну прямо, у тебя так никогда не будет".

Была распространена версия, что Леннон и Маккартни могут петь в один голос (мы думали, раз пишется две фамилии, то это они вместе всегда поют, так что незаметно), а Ринго Стар — как будто его несколько. Он вообще поет лучше остальных, а мало, потому что они ему не дают. "Вот у него и лицо как у казанской сироты," — показывал Дима на большеглазого небритого Маккартни.

По поводу "Let it be" рассказывали, что там в одном месте Харрисон (почему-то точно знали, что это Харрисон) говорит по-русски: "Бабюшка (произносится с особенным акцентом), налей Джоуджу уодки". (От чего мы все преисполнялись патриотическим чувством) от чего мы чувствовали (приливы патриотической энергии) приступы патриотизма. Кирилов прислушивался к указанному месту и один раз не мог ничего такого разобрать, а в другой — что вроде да, действительно говорит.

Поиски подобий русских фраз и созвучий были и вообще распространены. Каждый, вероятно, вспомнит песенку «Slade», мы ее так и называли между собой, где слышится "все ебутся, все ебутся" (произносится ускоренно). "А, это там, где все ебутся". Однажды Кирилов пришел и сказал, что вчера слушал, как Новгородцев передавал эту песенку. Дима кивнул: "По заявкам советских радиослушателей." (О «Slade» говорили, что они все четверо коммунисты, не знаю, правда ли.)

А о Gary Glitter'е (тоже и «фамилия» хороша), что он в одной вещи поет на разные лады, как он это всегда, "купы гандон" да "купы гандон" (произносится так: словно в горку — с горки). (Я недавно, после большого перерыва, послушал, и действительно: так у него там.) Я сам у тех же битлов находил, и чуть ли не на этом "Белом альбоме": "и та малофья". (На самом деле слышится, конечно, "и са", так что я немного подделывал.)

А о "Uriah Heep" — что на концерте один берет другого на руки, а тот зубами перебирает струны. Про "T.Rex" — что если его включить, то любая под него даст. И будто бы есть какая-то группа, у которой вышла пластинка, где ящик с гвоздями передвигают с одного места на другое. (75 год, слово "Pink Floyd" мы еще не знаем.) Так что легенд хватало.

У друга Толика появляется откуда-то свежий "Black Sabbath". Но тут цена записи больше, потому что нераспечатанный: семь. Толик при нем прямо аккуратно режет бритвой. Кирилов, слушая пластинку, переживает: не мог ли Толик как-нибудь сам заклеить, получив ее на самом деле уже вскрытой. Вот ведь и вкладыша нет.

Но среди родителей абитуриентов оказалась директор программ Всероссийской Государственной телерадиокомпании (должность, впрочем, вполне чиновничья) Ирина Гринберг. Она не снесла обращения с ее дочерью. (Некоторые абитуриенты пытались выкинуться в окно.)

В затемненных коридорах филфака обезумевшая Ирина расклеивает листовки, в которых призывает молиться к Господу обратить души членов экзаменационной комиссии к добру. За ней бегает дежурная преподавательница, а Ирина ее отталкивает. Преподавательница срывает листовки, а Ирина опять расклеивает. "Я позову охрану!" — кричит дежурная. "Охрана! Где охрана?" — шутовски в ответ кричит наполненная необычной силой Ирина.

В это время у нее умирает подряд несколько близких людей, а к борьбе подключается редактор одного специального журнала. Декан Румнева говорит подчиненным, что она так шантажирует своими смертями, которые Ирина домашним и знакомым объясняет тем, что бесенят растревожили, и они так этого не оставят. Всякого, кто захочет ей помочь, предупреждает об угрожающей ему опасности.

Со своей стороны и декан Румнева в одном из интервью намекает на темные силы зла, которые заинтересованы в разрушении Московского университета. Но в это время дочь Ирины поступает на платное отделение другого института, и все опять успокаивается.

Детство мое пришлось на "старый город", если это прибалтийское выделение уместно в Москве. На один из двух рядышком стоящих доходных домов конца прошлого века. Им полагалась лепнина вокруг подъездов и в квартирах у оснований потолков, щедро широкие лестницы, просторный тяжелый лифт, казавшийся лишним и искусственным образованием, и проч. Оба некогда принадлежали то ли баронессе, то ли балерине, то ли они были сестрами. Баронессой она была по мужу. После революции бежала, забрав с собой сестру-балерину, или же та осталась и впоследствии затерялась среди новых людей и событий. Театральную карьеру ей пришлось бросить тоже.