Иэн Бэнкс - «Империя!», или Крутые подступы к Гарбадейлу

Олбана чудом осеняет, как ему подыграть.

— Это как стрелка, — говорит он. — Неправильно перевел — и пиши пропало.

— Каждому нужно хорошенько подумать, — говорит Филдинг. — Не только нам самим… но и всем, папа.

— У меня ведь тоже есть акции, — подает голос Гайдн, который сидит на стульчике в углу и читает.

— Это очень существенно, — подтверждает Филдинг, в упор глядя на брата. — Ты ведь еще не определился, Гайдн?

— Определился, но промолчу. — Гайдн ненадолго отрывается от книжки и часто моргает. — Хотя получил от «Спрейнта» предложение возглавить производственный отдел, если они купят фирму. — Уставившись в книгу, он бормочет себе под нос: — Между прочим, они сказали не «если», а «когда».

— Нельзя позволять, чтобы нас опустили, папа, — обращается Филдинг к Кеннарду.

Кеннард бережно ставит паровозик на рельсы, наклоняется и тонкой ювелирной отверточкой цепляет к нему вагоны.

— Что ж, ввязываться в драку, а? — спрашивает он.

— Я считаю — обязательно, — говорит ему Филдинг. — Иначе рухнет все, — он обводит рукой железную дорогу, — что создавалось многолетним трудом.

— Хм.

— В итоге, — говорит Филдинг, — каково твое мнение, Кеннард?

— Хм?

— Папа, ты уже решил, как будешь голосовать?

До сих пор Филдинг не решался спрашивать отца в лоб, а Кеннард ни разу не поднимал эту тему. В девяносто девятом, когда ставился на голосование вопрос о продаже «Спрейнту» двадцати пяти процентов акций, он воздержался. Филдинг понятия не имеет, что у отца на уме.

— Хм. — Кеннард щурится, наблюдая за кабинкой фуникулера, которая шмыгает в депо на макушке самой высокой горы. — Надо подумать. — Он переводит взгляд на Филдинга, потом на Олбана. — А вы оба против, да? Хм.

— Совершенно верно, папа.

Ол молча кивает.

— Хм.

— Это все, можно сказать, ненастоящее.

Софи ворочается у него в объятиях, чтобы заглянуть ему в глаза.

— То есть как?

Он обводит свободной рукой все вокруг.

— Каменистый склон, земля, азалии. Все нездешнее.

Перевернувшись на живот, она подпирает ладонью подбородок:

— В каком смысле?

— Старик Генри, наш великий, легендарный предок, наш славный основатель, привез эти камни, землю, растения из Гарбадейла. Ты там бывала?

— Ага. Один раз. Там все время дождик шел.

— Понятно. Так вот, я проверял. Было это в тысяча девятьсот третьем году. Он распорядился погрузить на баржи тысячи тонн горной породы, добытой в тамошних каменоломнях, и переправить в Бристоль, оттуда небольшими каботажными судами доставить к отдельному причалу, построенному в устье реки, а дальше моторной тягой — прямо сюда. В конце сада на реке есть брод — его для этой цели и насыпали.

— Везти камни из Шотландии? — Софи поиграла прядью рыжих волос, блестящих в случайном лучике солнца, который пробился сквозь плотный покров сочных, темных листьев. Он обвила прядь вокруг указательного пальца и отпустила. — Зачем?

Олбан пожал плечами:

— Затем, что он мог себе это позволить. Камни везде похожи, в Эксмуре26 таких полно. Но он хотел, чтобы здесь был кусочек Гарбадейла под названием дернесский известняк. Из него и сложили эту горушку.

Повернув голову, она посмотрела в сторону невысокой, сооруженной из больших каменных плит горки, видневшейся к западу от гигантского куста рододендрона, под которым они нашли укрытие. Легкий ветерок покачивал резной балдахин листвы у них над головами.

Они лежали в траве минут десять, целовались и ласкали друг друга, но пока не дошли до главного. Время от времени слегка отстранялись, переводили дыхание, болтали о всякой чепухе и начинали все сначала, чтобы в конце концов руками довести друг друга до оргазма. Как-то раз, совсем недавно, она взяла его губами — дело было в Майнхеде, когда они гостили у друзей и пробрались в спальню, — но он сделал слишком решительный толчок, она чуть не задохнулась и отказалась продолжать.

Шла последняя неделя каникул, вскоре оба должны были возвращаться к учебе, ему предстояло уехать в Лондон.

Солнечный луч, игравший у нее в волосах, исчез, потому что небо затянули тучи и в зеленом шатре стало еще темнее.

Они частенько обсуждали несовершенство мира, любимые и нелюбимые группы, способы воздействия на родителей с целью добиться более частых встреч, телепрограммы и фильмы, войну и голод, планы на будущее — выбор профессии, свои устремления, виды на рождение детей. Иногда они единодушно решали, что всю жизнь будут вместе, поженятся (или не поженятся), детей у них будет полон дом — или хотя бы двое. А иногда молчаливо подразумевали, что навсегда останутся двоюродными братом и сестрой, у которых случилась юношеская влюбленность, и станут встречаться только на семейных сборах по случаю свадеб, похорон и юбилеев, в присутствии родителей и своих собственных семей, обмениваться заговорщическими взглядами, улыбаться друг другу поверх голов и, возможно, скромно обниматься в танце, предаваясь воспоминаниям.

Ничего нельзя было знать наверняка. У них ни в чем не было уверенности, даже в себе, и, разыгрывая разные сценарии, они лишь признавались в собственных сомнениях.

— Землю он тоже привез из Гарбадейла, тем же путем, — сказал ей Олбан.

Теперь она сидела и через зеленый полумрак разглядывала почти настоящий каменный склон. Они оба были в джинсах, его футболку за неимением лучшего подстелили вместо одеяла. На ней еще оставалась блузка, хотя верхние пуговицы уже были расстегнуты. Он встал перед ней на колени, взял в ладони ее груди, зарылся лицом в темные, душистые волосы и покрыл поцелуями шею. Она прильнула к нему.

— А землю-то зачем везти? — спросила она.

Он легонько укусил ее за шею, она содрогнулась.

— Это как раз понятно: почва там кислая, богатая торфом. Позволяет выращивать совершенно другие виды растений. — Он постепенно спускался к ее плечу, оставляя зубами едва заметные красноватые отметинки. — Вообще-то в Эксмуре тоже полно торфяников. Наверное…

— Еще, — сказала она.

Он сделал, как она хотела.

Через некоторое время она распрямила плечи, приблизила к нему лицо и сама поцеловала долгим, глубоким поцелуем, а потом отстранилась и сказала:

— Слушай, тогда, на вечеринке у Джилл…

— Ну? — не понял он.

— Я у нее купила пару презервативов.

У него екнуло сердце. Он уставился на нее.

— В самом деле? — неуверенно переспросил он. В горле пересохло.

Она кивнула. У нее расширились зрачки, дыхание участилось. Быстрым движением она убрала приставшую к губам прядь волос и взяла его лицо в ладони.

— Значит… — у него сорвался голос, — ты хочешь?

Она опять кивнула.

— Это самое и значит. — Она встретилась с ним взглядом. — А ты?

— Фу ты, черт. — Почему-то он обмяк, словно перед обмороком. — Извини. Да, конечно, еще как. Давай.

— Берегла их до последнего денька, — торопливо, сбивчиво заговорила она, — но когда твои предки нагрянут, это вообще атас, народу будет много, да к тому же у меня как раз месячные начнутся.

— Ну да, — выдавил он. — Понятно.

— Только одна проблема.

— Какая?

— Придется за ними в дом идти. — Она скривила губы и подняла брови. — Голова садовая.

Он потянулся за футболкой.

— Где они у тебя?

Она накрыла его руку ладонью:

— Долго объяснять. Быстрее мне самой сбегать.

Он помог ей застегнуть пуговицы на блузке.

— Ты точно решила?

— Абсолютно.

— Серьезно?

— Ага.

Быстро чмокнув его в губы, она вскочила. Подняла голову, огляделась в сумрачном свете дня, качнула волосами.

— Дождик, — сказала она.

Он прислушался. До его слуха тоже донесся стук капель.

— Да, в самом деле.

— Я мигом. — Она выпрыгнула из кустов.

Ему было слышно, как она бежит по кирпичной дорожке.

Он лег на спину, тяжело дыша. Понаблюдал за игрой света и тени на нижней стороне темных листьев. Наконец-то пришел этот миг. Он сел. Неужели правда? Вдруг она передумает? Вдруг ее сейчас займут какой-нибудь домашней работой или отправят по делам и не дадут выйти? Вдруг кто-нибудь нашел эти резинки у нее в тайнике? Вдруг она над ним прикололась и теперь нежится в ванне или сидит на веранде, лакомится шоколадками, листает журналы и потешается, воображая, в каком он сейчас виде?

Поднявшись с земли, он заметался по их укрытию, пригибая голову под сплетением голых ветвей кустарника и переступая через толстое корневище. Нет, она не такая. Некоторые ее подружки любили всякие розыгрыши, но она — он это ценил — никогда в них не участвовала. Могла посмеяться вместе со всеми, если это было что-нибудь безобидное. Конечно, она вернется. Не обманет. Может, ему вначале надо подрочить? Если у них действительно все будет по-настоящему, он, наверное, кончит очень быстро и не оправдает ее ожиданий, так ведь? Или, еще того хуже, кончит, когда станет надевать (или она станет ему надевать) презерватив. Какой позор. И резинка будет испорчена.