Владимир Митыпов - Геологическая поэма

— Да. Понимаю, — Стрелецкий подвигал желваками. — И все-таки скажу, до сих пор я жалею, что отправил ее в то лето, уже в середине сезона, в отряд к Бруевичу. Могла бы прекрасно пройти практику в экспедиции нашего горного института, но втемяшилось же мне, дураку, — пусть-де талантливая девочка пообщается с моим учителем, эрудитом, умницей, истинным интеллигентом. Пообщалась! — Он зло смял салфетку. — Осенью я ее не узнал — и откуда что взялось? На зачетах дерзит: коль такой-то ученый известный, так у него, мол, что — монополия на истину?.. Научили, слава богу, критическому мышлению!.. А тому старому идеалисту я еще тогда говорил, что не так-то все просто с этими шарьяжами. И не в научном плане, нет, а в чисто практическом. Но… Конечно, куда как приятно быть этаким мыслителем не от мира сего. Взирать на нашу грешную суету со снежных вершин и вещать, что Вегенер прав — материки движутся, и об этом-де писали Ломоносов, Гумбольдт, Снидер-Пеллигрини и даже некий допотопный Пласе в тысяча шестьсот каком-то там году… Ну, хорошо: коль в земной коре господствуют горизонтальные движения, что же получается-то? Выходит, геологи веками работали и открывали месторождения на основе ложных представлений?.. Чувствуешь?.. Возникает законный, очень законный вопрос: что это, искреннее заблуждение или же весьма странные попытки завести нашу геологию на пути отвлеченных академических дискуссий?..

Стрелецкий выдержал многозначительную паузу, тяжело взирая на меня своими стального цвета глазами.

— Говорил я ему, говорил, — с горечью продолжил он. — Сначала намеками, а потом и впрямую высказал. Бог, говорю, с ними, с материками, до них ли сейчас! Вон, говорю, стоит за городом Акулинина горка, так она сейчас куда важнее всех ваших Гондван [24] — с нее хоть строительный щебень возить можно. Давайте же, говорю, для пользы дела исходить из утвержденной схемы мироздания. Доходчиво, кажется, объяснил, понятней некуда. А в ответ мне этак величаво складывают на груди руки: и все-таки они движутся!.. Нашел время в Галилея играть!..

За окнами взрывообразно грохнули вагонные буфера, свистнул паровоз, и по путям, подрагивая, поплыли открытые платформы с зачехленным войсковым хозяйством, теплушки, из распахнутых во всю ширь дверей которых выглядывали смеющиеся, машущие руками красноармейцы.

Стрелецкий некоторое время провожал глазами эшелон и становился все сумрачнее.

— Э-эх… война, кругом бушует война, — проворчал он. — Того и гляди, доберется до нас… Ты хоть представляешь себе, чего стоит укрепление обороноспособности? Сколько нужно всякого сырья? Я с января месяца мотаюсь по разведкам, за это время всего один раз вырвался домой, зато дважды вызывали в Москву. Идет беспрерывный нажим: давайте, давайте необходимое сырьё. Я забыл, когда в последний раз удалось выспаться по-человечески. Но сделано много, ох много. Иногда даже удивляюсь на себя: дополнительные жилы, что ли, откуда-то появились во мне?.. И вот в такое время этот утопист вылезает со своими проблемными вопросами всепланетного масштаба. Дискуссии ему, видите ли, подавайте!..

— Не он же один… — вяло заметил я. Стрелецкий кивнул:

— Вот-вот! Как раз я к этому и веду. Были потуги доказать шарьяжное строение Уральского хребта. Ты, наверно, читал статьи Архангельского и этого… как его… Фредерикса. Но каковы же были и отповеди! В том смысле, что приходится-де только изумляться такой степени ослепления людей собственными гипотезами, что они перестают видеть и понимать самые простые вещи на собственных геологических картах. Так-то…

Страдальчески ощерясь, он покрутил головой, словно ему вдруг стал тесен воротничок, взял было рюмку, но тут же ее отставил.

— М-да… И вот позапрошлой зимой я узнаю, что предполагается послать на Урал целую комиссию во главе с Заварицким, чтобы проверить все на месте и наконец-то решить вопрос однозначно. Все-таки ведь Урал — шутка ли! Уж где-где, а там-то надо разобраться. И разобрались. И, как тебе известно, на шарьяжах после этого был поставлен жирный крест… Тогда же слышу стороной, что и у нас ожидается нечто подобное, из ГИАНа [25] люди приедут. А Бруевич в это время продолжает парить в эмпиреях, готовится развязать, а точнее — навязать, дискуссию, совершенно не понимая того, что ничегошеньки это не даст и дать не может. Ничего, кроме ненужных трений, разброда и недовольства со стороны руководства геологических служб и институтов, не вызовет. Бруевичу, ему что? С него, в общем-то, взятки гладки: чудит-де профессура… то да се… академизм старой школы… А хотя… хотя еще неизвестно, как оно все повернулось бы… Ну ладно, но что прикажете делать нам, которые сидят с ним в одной лодке? В каком мы-то положении оказываемся? И главное, за что?..

— И тогда ты…

— Да. Именно я, я рискнул стать на один момент тем сукиным сыном, которому больше всех надо, — Стрелецкий хмуро усмехнулся. — Я рассудил, что истина — какова бы она ни была — от этого не пострадает. И с материками ничего не случится. А вот с нами… С нас, с молодых-то, спросили бы по всей строгости. И совершенно правильно! Вот я и взял на себя смелость, так сказать, изъять у нашего старика хотя бы этот дурацкий козырь, что попал ему в руки твоими стараниями…

— Значит, спросили бы по всей строгости? — механически уточнил я.

— Да уж спросили бы, — жестко подтвердил Стрелецкий. — И именно по всей строгости. Будем откровенны: старик в глубине души со многим не мог и не желал примириться…

Тут Стрелецкий по-своему был прав, ибо склонность Бруевича к скепсису, его частое брюзжанье можно было истолковать по-разному, в том числе, при желании, и как злорадное: «Ага! А вот, помню, в мое время…» Но сейчас-то я отчетливо сознаю, что во всем этом присутствовала большая доля недоуменной обиды старого человека, обнаружившего вдруг, что дети его и внуки — уже взрослые люди, которые живут своим умом и действуют вполне независимо, совсем не так, как он бы того желал, а если иногда и спрашивают совета, то, скорее всего, не всерьез, а единственно лишь уважения ради. И потому инстинктивный протест с его стороны в нередкой для старых людей форме восхваления былого и приверженности традиционным взглядам, устоявшимся теориям можно было бы понять и извинить. Я говорю: можно было бы — но в том-то и дело, что о «приверженности устоявшимся теориям» применительно к Бруевичу не может быть и речи. Не годился и задним числом пунктирно набросанный Стрелецким образ ученого-схоласта, академического сухаря не от мира сего: уперся-де в плавающие материки и на том закостенел. Старик был личностью сложной, противоречивой — я это постигаю только теперь, а в те времена… Ну что мы могли знать и понимать о нем в те-то времена? Почти ничего, но все же: родился в 1867 году, окончил Ришельевскую гимназию в Одессе. В 1886 году поступил в Петербургский Горный институт и закончил его в 1892 году. Интеллигент старой закваски, он с пиететом относился к своему прошлому, благодаря чему и попали ко мне впоследствии кое-какие бумаги из его личного архива, среди них — копия выпускного экзаменационного листа, прилагавшегося к диплому. Документ этот, теперь уже почти вековой давности, я иногда демонстрирую нынешним молодым геологам (право, не знаю уж для чего — то ли как любопытную реликвию, то ли как своего рода эпитафию…) Там дословно сказано следующее: «Окончивший полный курс наук в Горном институте по горному разряду стипендиат Горного института Алексей Бруевич показал познания: в богословии — хорошие, в высшей математике — удовлетворительные, в аналитической механике — удовлетворительные, в прикладной и горной механике — хорошие, в строительном искусстве — очень хорошие, в геодезии и сферической тригонометрии — очень хорошие, в начертательной геометрии — очень хорошие, в минералогии — хорошие, в геологии — очень хорошие, в геогнозии и рудных месторождениях — очень хорошие, в палеонтологии — очень хорошие, в химии неорганической — хорошие, в химии органической — хорошие, в химии аналитической — хорошие, в горном искусстве — очень хорошие, в маркшейдерском искусстве — очень хорошие, в пробирном искусстве — удовлетворительные, в металлургии и галургии — хорошие, в политической экономии и статистике — хорошие, в законоведении общем — хорошие, в законоведении горном — хорошие, в немецком языке — очень хорошие. Инспектор Института (подпись), № 12, 6 июня 1892 г.». Отдельно — «Заключение Совета: выдать диплом на звание горного инженера с правом на чин коллежского секретаря».

Итак, молодой человек «с правом на чин коллежского секретаря» был определен на службу по Горному ведомству. Исполнял обязанности младшего инженера в Управлении по сооружению Сибирской железной дороги. Затем был начальником партии, изучающей сибирские прииски. С 1900 года — работа на изыскании Кругобайкальской железной дороги. Исследовал варианты пути, детально — участок трассы от пади Асламова до станции Култук, составил проект дренажных работ, консультировал при проведении тоннелей и подпорных стенок. В 1905 году, будучи уже в Петербурге, закончил отчеты по Кругобайкальской железной дороге, описал геологию и петрографию архейской толщи, обнажающейся в береговых обрывах озера Байкал. С 1908 года — экстраординарный профессор горного отделения Томского технологического института. Посетил ряд рудников и высших горных школ Германии, Бельгии, Англии, был в Североамериканских Соединенных Штатах, где ознакомился с горными предприятиями в западных штатах, с горными отделениями некоторых университетов… Английский и немецкий языки знает с детства… И все? Нет, вот еще одна, но очень важная деталь: в 1903 году он был взят под негласный надзор полиции за демонстративный отказ участвовать в поисках строительных материалов для памятника Александру III в Иркутске, что впоследствии помешало ему занять кафедру в Петербургском Горном институте. О чем-нибудь это говорит?..