Барбара Гауди - Наваждение

— Это я вам обещаю.

— Хорошо. Тогда запомните одно слово — Паблито. Скажете его матери, и она поймет, что я не морочу вам голову. Паблито. Это Рэчел сказала мне, чтоб я его вам передала. Как я уже вам говорила, с ней все в порядке. Она с людьми, которые хотят только того, чтобы она была в безопасности. Они никогда ее не обидят, об этом можете не беспокоиться. Но если о звонке станет известно прессе или еще кому-нибудь, я вам ничего обещать не смогу. Это я серьезно говорю. Тогда может случиться что-нибудь плохое.

— Не могли бы вы мне сказать…

В трубке раздался длинный гудок.

Силия убрала трубку от уха. Но радость ее вскоре сменилась тревогой из-за угрозы, высказанной в конце разговора.

— Что она хочет сказать — может случиться что-нибудь плохое?

— Думаю, говоря о людях, она имеет в виду себя и своего мужа или приятеля. Не исключаю, что она позвонила без его ведома, и если он об этом узнает, у девочки могут возникнуть неприятности.

— А он узнает?

— Если и узнает, то не из полицейских источников.

— Но почему же она позвонила?

— Может быть, Рэчел ее уговорила. Или она чувствует себя виноватой.

— Значит, деньги их не интересуют.

— Деньги не интересуют ее.

— Зачем же тогда они ее похитили?

Большая Линн развела руками:

— Трудно сказать.

— Она говорила так, будто была напугана.

— Вам ее голос незнаком?

— Не могу вам сказать с уверенностью…

— Хотите прослушать запись еще раз?

— Да.

Она все прослушала сначала. Акцент у женщины был такой, будто она родилась на восточном побережье или на севере Онтарио. Силию резануло произношение женщиной слова «серьезно», как будто голос у нее сорвался чуть не до смеха.

— Что-нибудь заметили? — спросила Большая Линн.

— Я бы хотела послушать снова.

На этот раз ей показалось, что слово «серьезно» вполне соответствует общему нервному, даже паническому тону сообщения.

— Мне надо еще раз взглянуть на эти списки, — сказала Силия, имея в виду переданные в полицию списки посетителей мотеля и видеомагазина.

— Я попрошу переслать их по факсу, — сказала Большая Линн.

Силия поднялась и стала ходить по кухне. Где же она уже слышала этот резкий, нервный голос? Она перебрала в памяти всех соседей. Тем временем Большая Линн связалась по рации с полицейским в торговом центре, который сообщил ей, что все записи камер слежения уже изъяты, а на прилегающих улицах расставлены полицейские патрули. Силия попыталась представить женщину, которая крадучись идет по замусоренному проулку. Потом попробовала вообразить лицо Рэчел и убедиться в том, что дочери не очень страшно. Ничего не вышло, вот уже несколько часов у нее ничего не получалось. Ну да ладно, Рэчел жива, за ней присматривают люди, которые не собираются ее обижать. С чего бы женщина стала так говорить, если бы это не было правдой? Почему она так рисковала, когда звонила сюда?

— Криминалисты еще наверху? — спросила она.

— Нет. А что?

— Я бы хотела ненадолго прилечь.

В квартире у нее все было в порядке. Компьютер забрали, во многих местах остались следы порошка для снятия отпечатков пальцев, но остальное было нетронуто: разбросанные ноты, переполненная пепельница. Силия прошла в спальню Рэчел. На полу валялась куча грязной одежды, которую надо было стирать. Она встала на колени, взяла белое трикотажное платьице и поднесла к лицу. Если бы ей устроили проверку и среди сотен куч грязной одежды сказали по запаху найти вещи Рэчел — она бы справилась, и девочка нашлась бы. Даже если б миллион таких куч навалили — неважно, она все равно нашла бы среди них вещи дочери.

— Ты жива, — произнесла она, потом повалилась вперед и стала конвульсивно всхлипывать, освобождаясь от охватывавшего ее страшного напряжения. Придя в себя, она сказала: — Я знала, что с тобой все в порядке. Я это знала.

Она перевернулась на спину и постепенно стала успокаиваться. Ей было ясно, что это спокойствие временно и нестойко, может быть, даже неестественно, но в тот момент ей этого было вполне достаточно.

Силия заснула.

Глава девятнадцатая

Рон сказал, что будет спать в мастерской и через каждые несколько часов вставать слушать, что творится внизу за дверью, но Нэнси отнеслась к его заявлению скептически. Она ему возразила, заметив, что Рэчел будет слышно, как он ходит по лестнице, и это будет ее пугать.

— А если у нее заболит нога? — спросил он.

— С ногой у нее все в порядке, — настаивала Нэнси. — Пусть это тебя не беспокоит. Не надо тебе к ней спускаться.

Когда она вышла из ванной, почистив зубы, он уже лежал в постели. Ей было приятно видеть, что он еще не снял трусы. Еще раньше она почувствовала, что он пользовался одеколоном, а делал он это только тогда, когда ему хотелось заниматься любовью. Она немного удивилась и даже слегка расстроилась от того, что ему захотелось этого именно теперь. Но не снятые трусы свидетельствовали об обратном — значит, его намерения изменились. На ней были трусики и маечка. Сейчас она не могла даже представить, что желание близости с Роном когда-нибудь к ней вернется.

Нэнси натянула до пояса свою половину простыни, но тут же ее скинула. Несмотря на открытое окно, вращающийся вентилятор и недавно прошедший дождь, в комнате было нестерпимо душно. Никто из них не решался включить центральную систему кондиционирования, потому что тогда в подвальной комнате могло стать слишком холодно.

— Я забыл впустить Ташу, — вдруг сказал Рон и стал слезать с кровати.

— Она у Рэчел, — напомнила ему Нэнси.

Он снова лег и через какое-то время произнес:

— Все-таки, мне кажется, ей больше хочется пианино.

— Я ей говорила про синтезатор, — ответила она. — А разве пианино туда войдет?

— Я смогу там его поставить, это же не концертный рояль. Вся проблема в том, чтобы снести его по лестнице. Сам я его не допру.

Даже если у нее было бы все в порядке с ногами, Нэнси очень сомневалась, что смогла бы ему в этом помочь.

— Ну, тогда все в порядке, — бросила она.

Ей пришла в голову мысль, что Рэчел — по крайней мере теперь — тоже прихрамывает. О том, что случилось, ей рассказали оба — и Рэчел, и Рон, и тем не менее она никак не могла избавиться от неловкого чувства вины за то, что произошло.

— Нам повезло, что, свалившись с этого стула, она не разбилась насмерть, — сказала Нэнси. — Бедняжка, она же только хотела выглянуть в окно.

— Она хотела разбить стекло.

— Ты не можешь ее за это винить.

— Я ее и не виню.

— В этой комнате все фальшивое, — продолжала Нэнси. — Окна есть, но они закрашены, даже на настоящие не похожи. Большой дорогой телевизор, но по нему можно смотреть только записи. Не понимаю, почему ты не хочешь подключить его к тарелке, а потом заблокировать каналы, по которым передают новости.

Рон хранил молчание.

— Можно ведь и так сделать, чтобы громкость была небольшая, правда? Чтобы она не могла врубать ее на всю мощь.

— Да, можно.

— Так за чем же дело стало?

— Я просто не думал об этом.

— Господи, Рон!

— Завтра все сделаю.

— Прямо с утра.

Он погладил ее по коленке:

— Прямо с утра.

Комнату наполнял алый свет от неоновой вывески расположенной рядом мастерской водопроводчика. Нэнси пыталась вспомнить, не забыла ли она выключить свет у себя в квартире. Попутно она вспомнила о подарке, который засунула под кровать, и сказала:

— Сегодня у тебя день рождения.

— Да, — ответил он. — Я думал сейчас о том, сколько времени прошло с кончины мамы. Двадцать шесть лет.

Нэнси подняла руку, будто отгоняя от себя его слова. Смерть матери в день его рождения всегда казалась ей дурным предзнаменованием. Кроме того, при любом упоминании о ней она вспоминала о конверте, который нашла около года назад. Она искала тогда шампуры для шиш-кебаба и в дальней части шкафа под пачкой старых рецептов обнаружила незапечатанный конверт из плотной бумаги, на котором было написано: «МАМА». Внутри не было ничего, кроме шести листков бумаги, покрытых какими-то каракулями. У этих каракулей были названия: «коммандер», еще какие-то, которые она не запомнила. Ни одно из них не имело ни смысла, ни какого бы то ни было, по ее мнению, отношения к матери. Интересно, было ли это как-то вообще связано с его матерью? Она никогда об этом не спрашивала. Во-первых, ей не хотелось, чтобы он знал, что она заглядывала в конверт, а во-вторых, у нее было такое чувство, что ответы могли оказаться слишком жуткими или очень печальными. В определенном смысле его детство, о котором он почти ничего не рассказывал, было еще хуже, чем ее. Она, по крайней мере, никогда не была одинока.