Гарри Гордон - Пастух своих коров

— Правда. Правда и то, что главный строитель исчез. Поехал за благословением и уже две недели как…

— Но ведь построят?

— Я думаю, да. И материал завезли, и ребята там вроде ковыряются, шкурят.

— В таком случае, — женщина развернула зажатый в кулаке носовой платок, — мы хотели бы принять посильное участие. Вот, не передадите ли, кто у них главный, семьсот рублей? Не Бог весть что, конечно, но от души.

— Конечно, передадим. Спасибо. Вот Макар сейчас и отнесет к Митяю.

— К Митяю не пойду, — с тоской сказал Макар, глядя вслед уходящей женщине. — Вот Георгий приедет…

— Когда еще приедет! Тебе надо, Макарик, держать это в голове?

— Я лучше Якову Семенычу отнесу.

— Прекрасно. И отнеси.

— Когда?

— Да хоть сейчас. Горох подождет. Не к спеху.

От выселок до избы Якова Семеновича было метров триста, и Макар с наслаждением вкушал каждый свой шаг. Нельзя сказать, что его не выпускали, но для праздных прогулок нужен веский повод, а повода такого Макар не находил, прежде всего в себе. Проходя через перелесок, он вильнул даже в глубину, метров на десять, и тут же был одарен крепким подосиновиком с бледно-розовой шляпкой. Всё не с пустыми руками к Якову Семеновичу. Макар не писал с натуры, еще в студенчестве бросил это бесполезное занятие и сейчас, глядя на испятнанные солнцем чешуйчатые стволы сосен, он лишний раз убеждал себя в правоте.

Если Яков Семенович на рыбалке, придется сразу возвращаться домой, хотя можно выйти на бережок и покричать и помахать рукой.

Яков Семенович лежал на кровати, глядя в потолок.

— О, ангел-производитель, проходи, — обрадовался он. — На ловца и зверь бежит.

— Что ж я такого зверского совершил?

— Сейчас совершишь. А ты, собственно, каким ветром?

Макар объяснил и передал деньги. Яков Семенович вздохнул:

— Вот куда он пропал! Все горит синим пламенем. Да и кто сказал, что должно получиться! По Сеньке и шапка.

— У вас, вроде, девушка какая-то завелась, — попробовал Макар сменить тему, но тема не сменилась, а стала острее.

— Вот именно, — взревел Яков Семенович, — девушка… Конь с яйцами, а не девушка. Одно хорошо — уже неделю убегаю из дома, шкурю с мужиками. Мужики тоже: у Ваучера руки вообще не растут, ни откуда. А этот, Леня, все время лыбится. Хотя, может, и грешу — а вдруг у него гримаса такая, парез или что там… Ладно, Макарик, у меня к тебе дело. Поможешь, раз уж пришел?

— С удовольствием, только если не долго.

— Пойдем, покажу.

За домом на высоких перекладинах красовалась среди зелени черная лодка.

Макар прищурился.

— Интересно, — склонил он голову набок.

— Пупок надорвал, пока тащил от берега. Текла немного. Видимо, дерево было не выдержанное. Ничего, проконопатил, залил герметиком, теперь не течет. А надо, Макарик, белое слово написать, «Анюта», с двух сторон. Белила есть. Эмалевые. Вот только кисти нет. У тебя ведь наверняка…

Макар задумался. Идти домой за кисточкой. Дети уже, скорее всего, проснулись. Сяся глянет проникновенно черными своими глазами и дружески, понимающе скажет: «Ты можешь идти куда угодно, ты свободный человек, только у меня не восемь рук, и у Таси температура, и мама не железная». Вот это «куда угодно» у нее особенно хорошо получается.

— Обойдемся без кисточки. Нет ли у вас, Яков Семеныч, плотной бумаги? Можно оберточной. Трафарет вырежем и тряпочкой оттампоним.

— Я всегда говорил, Макарик, что ты великий художник. Карл Брюллов. Сапожный нож пригодится?

Макар провел по бумаге две параллельные линии и покрутил головой.

— Не крупновато ли? — кротко спросил Яков Семенович.

— В самый раз, — бодро ответил Макар и, подумав, убавил два сантиметра. — Теперь в самый раз.

Пустячная эта работа заняла более часа. Яков Семенович двумя руками прижимал трафарет, Макар на корточках терпеливо тыкал полусухой тряпочкой. Работать было неудобно — Яков Семенович, нависая, толкал Макара в спину твердым животом.

— Ну вот. А перемычки потом соединю, когда приду с кисточкой.

— Что ж, мастер, это дело надо обмыть…

Макар беспокойно глянул на небо.

— Уж скоро закат. Мне, наверное, пора. Небось, беспокоятся.

— Ну, прямо Золушка, — усмехнулся Яков Семенович. — Давай хоть по рюмашке, я долго не задержу.

Под кустом терновника он поставил на табуретку миску холодной жареной рыбы, кружку с какими-то бобами, оказавшимися молодой картошкой — вот, копнул куст на проверку, — открыл стеклянную банку.

— Эта дура привезла маринованные грибы. Сюда, в деревню. Представляешь? Что ж, попробуем.

— А где она, кстати?

— Шляется где-то. У нее полная деревня корешей. Может, у Маргариток, может, у Нелли. Она это называет «пойти в люди». Да ну ее. А ты заметил, Макарик? Чем меньше нам нравится человек, тем больше мы о нем говорим. Мимо добра мы проходим, не замечая, а зло не оставляет нас равнодушными. Как это с точки зрения богословия?

— Так ведь еще Гумилев, Лев Николаевич, заметил, что исторические периоды темнее всего для нас в годы относительного благополучия.

— Что ж, Макарик, давай выпьем за белые пятна истории. Ты не бойся, — засмеялся он. — У меня всего одна бутылка. Так что не засидимся. Есть, правда, перегородки грецкого ореха на спирту, но это лекарство от щитовидки.

После второй рюмки Макар успокоился. Небо на западе вызревало оранжевым и малиновым, туча, похожая на щуку, плыла поперек заката.

— Давайте за Тасю, — предложил Макар. — У нее сегодня температура.

Ветерок пробежал по темным травам, пронизанным стелющимся солнцем.

— Тихо! — сказал Макар и поднял палец. — Соловей.

— Ну и что, — удивился Яков Семенович. — Да они все лето…

— Нет, нет, — ответил Макарик. — Алябьев!..

Они прислушались.

Из сумрачной глубины деревни высоко переливался хорошо поставленный голос Ксюши.

— А, вундеркинд, — узнал Яков Семенович. — Она говорила, что консерваторию окончила, поди ты, думал, врет. Ну, давай за святое искусство.

Он растерянно повертел пустую бутылку и аккуратно положил ее под куст. Оглядел табуретку, посмотрел под ноги.

— Странно. Вроде и не пролили. Когда ж успели?

— А не пора ли нам, Яков Семенович, подлечить щитовидку?

— В самый раз. Сейчас принесу. А ты пока прокашляйся. Петь будем.

Едва стемнело, упали первые капли дождя, крупные, торжественные, и тут же зарядил обложной, будничный, бесстрастный.

Яков Семенович крепко держал Макара за талию, в другой руке у него болталась щука — подарок деткам. Шлепая набухшими башмаками по светящимся в темноте лужицам тропинки, они пели, на удивление стройно:

Еще не вся черемухаТебе в окошко брошена.Еще не скоро молодостьДа с нами распрощается,Люби ж, покуда любится,Встречай, пока встречается…

— Встречай меня, хорошая… — пропел Макар жене и замолчал, глядя куда-то вперед, в будущее, как народоволец, готовый ко всему.

— Мама, посмотри на него, — простонала Сяся, — мокрый, грязный и совершенно бухой. — Она сверкнула глазами на Якова Семеновича. — Спасибо, дядя Яша. Хоть привели.

Евгения Георгиевна рассмеялась, разряжая обстановку.

— А глаза его березовые строги и печальны… — пропела она. — Оботри мужа и уложи спать… Какой дождь, как же ты, Яша, домой доберешься? Да ты трезвый! — пригляделась она.

— Я, Женечка, к сожалению, никогда не пьянею. Такое мое еврейское счастье.

На рассвете хлопнула входная дверь, задребезжало в сенях ведро. Яков Семенович выглянул — на пороге стояла мокрая Ксюша, улыбалась размазанным лицом. Дождь не прекращался.

— Ты, конечно, взрослый человек, — сдержанно сказал Яков Семенович, — но если дома не ночуешь — предупреждать надо.

— Прости, Яшик, — проникновенно ответила Ксюша. — Я слушала флейту. Это волшебно!

— Всю ночь?

— Всю-всю, до капельки! Я поглощена!

Нашивкин сидел у окна и, покуривая, скучал. Валя уехала в Москву, на обследование, но внезапная свобода не радовала, а угнетала, и бесконечный дождь шипел в траве, и руки не к чему приложить.

Проводив Валю на катер, сделал Нашивкин попытку напиться для порядка, пошел к Митяю. Тот, хоть и выставил, был неприветлив и раздражен. Эти хреновы мракобесы мышей не ловят, для них же старались, такие бабки вложили… Князь сбежал, а Семеныч тюкает с мужиками топориком, как курица лапой, — детский сад…

— Ты мне, Сан Саныч, не вздумай Лене налить, — предупредил Митяй.

Какой, на хрен, Леня. Видел Нашивкин из окна мокнущие, ничем не прикрытые доски и скользкие бревна. Ни Лени, ни Ваучера. Дураков нет — мокнуть посреди луга незнамо зачем.