Призраки Дарвина - Дорфман Ариэль

Я вздохнул, обеспокоенный этим идиллическим видением моих добродетелей. Если бы я был таким милым, как она сказала, по-настоящему мудрым, я бы не подошел к телефону в тот день, когда она решила ворваться обратно в мою жизнь, я бы защитил ее от нападок Генри.

Я подвел ее.

Что-то горькое и разрушительное шевельнулось внутри, и потребовалось огромное усилие, чтобы не закрыть синюю папку, которую я не заслужил читать и которую скрывал от нее и от себя из-за страха, который Камилла не проявляла, пытаясь спасти меня. Но папка тянула к себе как магнитом.

Четырнадцатого ноября 1881 года профессор Рудольф Вирхов прочитал лекцию в зале Берлинского зоопарка сотням возбужденных гостей, среди которых большинство были дородными матронами с многочисленными отпрысками. Он посетовал, что две женщины-патагонки и их дети слишком больны, чтобы показывать их, но в течение нескольких часов, как пишет Вирхов в эссе, остальные женщины и четверо мужчин сидели полуголые, постоянно заходясь в приступах кашля и определенно подавленные, глядели на зрителей, слушали слова на немецком языке, в которых описывалось их состояние. Они, кстати, могли бы воспроизводить все эти слова, не понимая их значения, потому что обладали поразительной способностью к подражанию и имитации. Я не перевела для тебя всю речь, Фиц, как Мануврие, потому что скоро буду дома…

Здесь я с трудом сдержал слезы. Вместе, вместе. Она спит, а я читаю один — издевательство над ее задумкой. Может, я ошибся, подступившись к чему-то еще неполному, не соответствующему ее строгим стандартам?

Слишком поздно для подобных сомнений. Генри и его соплеменники уже в Берлине, в том самом зале, и все эти зеваки жаждут потрогать их кожу, потыкать в них пальцем, а Вирхов умоляет публику успокоиться и вести себя как цивилизованные люди…

…и приведу измерения Генри по каждой категории. Разве это не безумие, любимый? Мы знаем о длине его рук, бедер, плеч, окружности черепа больше, чем о любом другом из ныне живущих. Диаметр головы: 195 миллиметров. Второй палец ноги слегка изогнут и довольно заострен, мышцы торса чрезмерно развиты, поскольку он провел большую часть жизни сидя на корточках в каноэ, веко нависает, как у монгольца. Я покажу тебе гравюру из берлинского научного журнала, увидишь, как у него отросли волосы после Парижа. В итоге он утратил жизнерадостный вид и стал выглядеть угрожающе. Вирхов также рассказывает нам о рационе, о том, как они жарят рыбу на огне, которому не дают погаснуть. Он задается вопросом, не является ли это попыткой воспроизвести патагонскую практику постоянного горения углей в их каноэ. Он добавляет, что подобно тому, как дикари делятся имуществом и едой, мужчины и женщины также имеют «коммунистическое отношение» к репродуктивному поведению, беспорядочно вступая в половую связь — обвинение, в обоснованности которого я не уверена, возможно, это просто выдумка. Откуда он мог знать?

Чем они болели? Вирхов не сообщает подробностей, кроме как обвиняет парижан в том, что они каждое утро позволяли дикарям купаться в ледяном пруду. «Северонемецкая всеобщая газета» сообщает о пневмонии, но добавляет, что теперь они достаточно здоровы, чтобы толпы зрителей могли понаблюдать, как они едят, — процесс, описанный лживой «Национальной газетой»: якобы мужчины съедают свою порцию сырого мяса, а затем бросают скудные объедки женщинам и детям, издавая громкий гортанный звук, который выражает удовлетворение (я думаю, что это чистой воды погоня за сенсацией, чтобы продать побольше газет и билетов). Часы кормления публикуются в прессе, Фиц, а также график демонстраций навыков стрельбы и изготовления обсидиановых наконечников для стрел.

Эти статейки привлекают море зрителей (сами газеты называют их посетителями), количество растет с каждым днем, и восьмого ноября их становится столько, что начинаются беспорядки. Тридцать семь тысяч человек купили билеты! Зрители, подогреваемые реками пива, угрожают разрушить огороженный вольер, вынуждая патагонцев прятаться в хлипкой хижине, где они проживают. Толпа, возмущенная их исчезновением, громко требует, чтобы индейцы показались и начали спариваться. Тысячи людей, сдерживаемые натиском полиции, торчат там до семи вечера и орут: «Выводите огнеземельцев, выводите их!» Представь, как Генри и его товарищи слушают рев толпы, бьющейся о доски ограды.

Этот сильный непристойный интерес к плотским привычкам кавескаров разделяют и ученые. В Мюнхене пленников с нетерпением ждет эмбриолог Ван Бишоф, желающий изучить половые органы туземных женщин, когда они прибудут в конце ноября. Другие женские органы — например, их мозг — интересовали его куда меньше, поскольку он категорически возражал против допуска слабого пола в любую академическую профессию. Говорят, что у этих патагонцев нет ни стыда, ни чувства приличия, и специалист по овуляции млекопитающих ожидал, что сможет провести исследование всей полости. Но кавескарки не дали ему исследовать свои гениталии и, как он пишет с возмущением, девственную плеву дочери-подростка.

Он разозлился еще сильнее, когда в начале 1882 года швейцарский врач фон Мейер сообщил, что одна из женщин, препятствовавших исследованиям фон Бишофа, умерла по дороге в Цюрих. В переписке эта женщина называется Грет, и мы впервые слышим это имя. Кто это? Я сделала вывод, что это либо Пискоуна, либо Трин (сокращенное от Кэтрин), которую повторно крестили Грет во время тура по Германии, хотя не уверена, которая из них, и зачем вообще нужно было менять имя. Фон Бишофа не интересуют личности мертвых, только их анатомия. Он гневно строчит записку в Мюнхенскую академию, мол, получил информацию о кончине Грет слишком поздно, чтобы требовать сохранения ее гениталий, но не сдается, поскольку просил фон Мейера гарантировать, что, как только любая из дикарок умрет, ее органы извлекут, заспиртуют и отправят ему на экспертизу. Когда две из них и правда умирают в Цюрихе, их половые губы, вульвы и влагалища вырезают и отправляют в Мюнхен. Когда я вернусь домой, ты сможешь посмотреть чрезвычайно четкие рисунки этих частей тела, Фиц, но, по правде говоря, я бы предпочла, чтобы ты этого не видел.

Согласно бумагам фон Бишофа, перевозка человеческих органов в девятнадцатом веке стала возможной после смерти Лизы одиннадцатого марта 1882 года и Маленькой Матери тринадцатого марта, также в Цюрихе, за ней через полчаса последовал глава племени, ее муж, известный как Капитано. В разгар всего этого ужаса врач, наблюдавший за супружеской парой, описал один трогательный момент: когда Маленькая Мать умирает от пневмонии, она протягивает ногу, чтобы коснуться пальцев ног своего супруга и погладить их.

А что же наш Генри?

Он последовал за ними, первым из четверых, умерших в Швейцарии, но не от пневмонии. Твой посетитель, наш посетитель скончался от сифилиса. Согласно отчетам доктора Боллинджера из архивов Мюнхенского научного общества, Генри был доставлен в больницу в Цюрихе в тот же день, одиннадцатого февраля 1882 года, когда он и восемь других высадились в этом городе. Двадцатого февраля ему прооперировали пенис. Он испустил дух через неделю.

Итак, молодого человека убила бактерия Treponema pallidum, прости за научные подробности. Очень, к слову сказать, подвижная бактерия, которую ему кто-то должен был передать. Одной из подозреваемых является Трин, так как в каком-то из источников сообщается, что она якобы погибла от сифилиса, но эта информация сомнительна, и лично я ставлю на Лизу. Может, потому, что она была одинока, как и я, когда мы впервые занялись любовью, Фиц, или потому, что у нее еще не было детей, или потому, что она умерла через двенадцать дней после смерти Генри — увы, других данных нет. В любом случае нет никаких задокументированных свидетельств, так что это просто мой вариант. Но как Лиза заразилась сифилисом, ведь это европейское заболевание? Почти наверняка это произошло на борту корабля, идущего в Гавр, хотя нельзя сбрасывать со счетов Париж или один из немецких городов. Я бы сделала ставку на изнасилование, а не на секс по обоюдному согласию, Фицрой, учитывая жестокое обращение с пленными женщинами на протяжении всей истории, далекой и не очень. И пока мы обсуждаем тему изнасилования, есть другая гипотеза: Генри мог обесчестить кто-то из надзирателей.