Вкус манго - Камара Мариату

После второй я мечтала сбежать из класса.

Дочитав все публикации, учительница спросила, не хочу ли я поделиться с одноклассниками еще какими-нибудь воспоминаниями.

— Нет, — прохрипела я, потому что в горле встал ком.

Мои одноклассники захлопали в ладоши. Прозвенел звонок — урок закончился. Некоторые друзья хотели со мной поговорить, но я ринулась из класса в туалет, где меня стошнило. Парочка подруг побежала за мной, решив, что я расстроена воспоминаниями о своих мытарствах. Одна из девушек вытащила сотовый, чтобы позвонить племянницам, но я пролепетала:

— Все нормально, мне просто надо немного побыть одной.

На самом деле причина такой болезненной реакции состояла в том, что я впервые поняла, насколько СМИ искажают правду. Самую большую ошибку журналисты совершили, написав, что мятежники меня изнасиловали.

После откровений с Ябом в Лондоне я больше ни с кем не заговаривала о домогательствах Салью. Как и многим жертвам, мне казалось, будто я сама спровоцировала насильника. «Если бы только я не осталась дома в тот день, когда явился Салью! — твердила я себе. — Или сразу согласилась бы стать его женой, и тогда до свадьбы он не прикоснулся бы ко мне». Мне больше не хотелось произносить имя Салью и даже думать о нем, поэтому я попросту выбросила его из головы.

Но в тот день на страноведении я поняла, что из моего молчания выросла огромная ложь, и я не знала, как поступить. С одной стороны, мне хотелось исправить ошибку, пока есть такая возможность. С другой — я чувствовала, что куда проще молчать дальше.

Когда передо мной появилась корреспондент «Торонто стар», я нервно сглотнула.

— Привет, — начала женщина. — Ждешь концерт?

— Да, — сказала я.

— Наверное, ты рада, что твои мечты о протезах кистей скоро исполнятся? — спросила она.

— Да, — ответила я менее уверенно.

Вторая причина, по которой мне не хотелось общаться с журналистами, состояла в том, что благотворительный концерт устраивался ради того, чтобы помочь мне собрать деньги на новейшие протезы, а я до сих пор сомневалась, что они мне нужны. О моих сомнениях знали только Кади и Абу, но они уговорили меня дать искусственным рукам еще один шанс.

Абу объяснил, что некоторые протезы подстраиваются под нервные волокна и двигаются соответственно, то есть, когда я сокращаю мышцы, как если бы хотела взять карандаш настоящими пальцами, искусственная рука уловит импульс и возьмет карандаш. Протезы, которые мне сделали в Англии, так не могли.

— Только не говори мне, что они металлические! — простонала я.

— Нет! — смеясь, ответил Абу. — На вид они как живые руки.

На фотографиях из Сети, которые он мне показал, так оно и было. Вот только стоили такие протезы почти тридцать тысяч долларов.

Кади спросила куратора, улучшится ли моя успеваемость, если я стану писать тесты протезными руками вместе с другими учащимися. До сих пор я получала в основном тройки, но Кади полагала, что я способна на большее. Куратор сочла, что попробовать стоит, и назвала стоимость протеза директору, а тот сообщил об этом ученическому совету. В итоге ученики организовали благотворительное мероприятие.

Я опасалась, что, узнав о том, кто меня изнасиловал, или о моей неприязни к протезам, друзья от меня отвернутся. Подводить их мне тоже не хотелось. Казалось, все очень мною гордятся.

Несколькими неделями ранее я дочитала «Ромео и Джульетту», которую в одиннадцатом классе проходят по литературе. Закрыв томик Шекспира, я рыдала от счастья: наконец-то мне удалось нагнать сверстников!

На уроке театрального искусства я рассказала о труппе из лагеря для ампутантов, и мои одноклассники заинтересовались нашими постановками. Учительнице не нравилось, что мы болтаем, но за опущенным занавесом я шепотом рассказала, как играла сельскую плакальщицу в пьесе про ВИЧ/СПИД.

— Вот бы и нам поставить спектакль про нашу жизнь! — воскликнул один из парней.

— Про диеты, расставания, агрессивных бойфрендов, — подхватила девушка.

— Вместо этого мы играем скучную тягомотину, интересную только взрослым, — посетовала другая.

— А ну тихо! — прикрикнула на нас учительница.

Одноклассники меня любили, но я боялась, что это изменится в мгновение ока.

Во время того интервью в библиотеке ни про войну, ни про Абдула меня не спрашивали. Поначалу я вздохнула с облегчением, но потом пожалела, что не рассказала всем правду.

Перед началом концерта я должна была подняться на сцену и сказать несколько слов, что тоже добавляло мне нервозности.

— Всем привет! — проговорила я в микрофон. В зале было яблоку негде упасть. — Спасибо, что так много для меня делаете!

Рядом со мной на сцене стояли члены группы Sum 41. Не имея опыта публичных выступлений, шутить на сцене я не отважилась, хотя в голове крутилась фраза: «После концерта всех девочек прошу подняться на сцену и познакомиться с этими симпатягами!» Девчонки, сидящие в первых рядах, буквально пожирали музыкантов глазами.

Концерт получился веселым, но мне танцевать не хотелось Вт я стояла в сторонке и смотрела. В перерывах между песнями члены группы говорили о влиянии войны на детей и призывали мировых лидеров активнее участвовать в урегулировании конфликтов. До приезда в Канаду я не подозревала, что войны ведутся по всему миру и что больше всех в них страдают дети. Во многих странах были подобные мне юные жертвы, изувеченные ружьями и ножами.

Когда я спускалась со сцены, ко мне подошла знакомая учительница.

— Тебе нужно написать книгу, — сказала она. — Я заставила бы всех своих учеников прочитать ее!

Тем вечером по дороге домой я размышляла над словами учительницы. Она не первая предложила мне написать историю своей жизни. Не верилось, что у такой книги будет много читателей, даже если мне удастся ее написать. Засыпала я с мыслью, что такая книга, по крайней мере, развеет мифы, сложившиеся вокруг меня.

Теплым летним вечером 2007 года написание книги стало реальностью.

Парой дней ранее Кади объявила, что репортер, которая брала у меня интервью сразу после моего прилета в Канаду, хочет написать продолжение. И вот теперь журналистка по имени Сьюзен сидела напротив нас с Кади и беседовала со мной о школе.

— Ты слышала об Ишмаэле Бихе? — спросила Сьюзен в конце разговора.

— Нет, — ответила я.

Ишмаэль оказался бывшим малолетним бойцом из Сьерра-Леоне, написавшим о своем детстве книгу, которая стала бестселлером.

— Бестселлером! — воскликнула я. — Неужели на Западе кому-то интересно читать о Сьерра-Леоне?

Сьюзен кивнула. На следующей неделе Ишмаэль собирался в Торонто. Национальная газета «Глоуб энд мейл» планировала опубликовать мою историю параллельно с историей Ишмаэля.

Уже собираясь уходить, Сьюзен обернулась.

— Мариату, ты хотела бы встретиться с Ишма-элем?

Я нервно сглотнула, вспоминая малолетних бойцов, отрубивших мне руки.

— Даже не знаю, — пробормотала я. — Можно мне подумать?

Малолетние бойцы вспоминались мне очень-очень часто. Кади и Абу оберегали меня от сьерра-леонской политики, но из Интернета я знала, что во Фритауне учредили Специальный суд[7], на котором слушались дела бойцов и их командиров, по приказу которых насиловали и калечили людей.

Что я сделала бы, окажись однажды на таком суде? Что я сделала бы, снова увидев парней, изувечивших меня?

Сначала меня душила злость. Я надеялась, что Специальный суд приговорит юных головорезов к смертной казни.

Но потом мне стало тошно от собственной злости, и со временем я поняла, что казнями проблему не решишь. Подобно мне, те бойцы были детьми, угодившими в гущу событий, которые не могли контролировать. Может, когда повстанцы рыскали в буше, они думали о своих родителях и сестрах; может, совсем как я, страдали от страха и одиночества.

В итоге я поняла, что при всем желании не могу их осудить. Даже окажись те парни передо мной, я не хотела бы навредить им ни словом, ни делом. Тюрьмы юным мятежникам не избежать, но я не собиралась обрекать их на страдания. Напротив, представляла, как смотрю на тех парней и говорю им: