Леонардо Падуро - Злые ветры дуют в Великий пост

Только влюбляясь, Марио Конде позволяет себе роскошь не думать несколько мгновений о своем не подлежащем обжалованию приговоре и ощущает желание писать, танцевать, заниматься сексом, открывая в себе клубок животных инстинктов, которые посылают его телу и сознанию счастливый импульс и возрождают былые мечты и забытые ожидания. По той же причине его не покидает надежда, что наступит тот неповторимый день в его эротической биографии и свершится заветное желание: мастурбировать, глядя на обнаженную женщину, играющую томную мелодию на сверкающем саксофоне.

— Разденься, пожалуйста, — просит он ее, и улыбка покорности и сладострастия играет на губах Карины, когда она стягивает с себя блузку и брюки. — Совсем разденься, — говорит Конде и, увидев ее голой, подавляет в себе одно за другим желания обнять ее, поцеловать, хотя бы коснуться, но раздевается сам, не сводя с нее глаз. Он удивляется отсутствию оттенков в красновато-темном цвете ее кожи; выделяются только пятна сосков и волосы на лобке, а также четкие очертания оснований рук, грудей и ног, плавно соединенных в единое целое. Чуть плосковатые бедра, словно созданные для материнства, выглядят более чем многообещающе. Все поражает его, когда он познает эту женщину.

Потом Конде раздевает и саксофон, который оказывается неожиданно тяжелым, и впервые чувствует пальцами гладкую, холодную поверхность инструмента, ставшего частью его эротических фантазий, тех, что здесь и сейчас превратятся в самую осязаемую действительность.

— Садись сюда. — Конде показывает ей на стул и вручает саксофон. — Сыграй что-нибудь красивое, — просит он и садится чуть в отдалении на другой стул.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Карина, поглаживая металлический мундштук.

— Съесть тебя, — отвечает он и требует: — Играй.

Карина медлит, продолжая тереть мундштук, и неуверенно улыбается. Наконец берет мундштук в рот, продувает, увлажняя его своей слюной, и та повисает между ним и губами серебряными нитями. Карина опускается на край стула, раздвигает ноги, помещает между ними длинный чубук саксофона и закрывает глаза. Золотистый раструб инструмента издает хрипловатый, сдержанно-пронзительный звук, и Марио Конде чувствует, как мелодия впивается ему в грудь, а оцепеневшая фигура Карины — глаза зажмурены, ноги распахнуты, открывая в самой глубине плоть цвета еще более темного, более красного, чем тело, груди подрагивают вместе с ритмом музыки и дыхания, — возбуждает в нем желание небывалое и нестерпимое. Он ощупывает глазами каждый бугорок и каждую впадинку женского тела, и пальцы обеих рук неспешно пробегают по всей длине члена, который начинает источать янтарные капли, облегчая это скольжение. Конде приближается вплотную к Карине и к музыке и лиловой головкой члена, будто раскаленной от напряжения, гладит ее по шее, по спине, по всем позвонкам по очереди, по лицу — глазам, щекам, лбу, — оставляя на ее коже влажную полосу, похожую на след раненого зверя. Она судорожно набирает полную грудь воздуха и перестает играть.

— Играй, — опять велит ей Конде, однако вместо приказа звучит лишь жалобный шепот, и Карина выбирает вместо холодного металла горячую плоть.

— Дай мне, — просит она и целует воспаленную головку треугольной формы в своем новом измерении, прежде чем переключиться на мелодию, которую извлекают не только губы, но весь ее рот… Они переходят в комнату и занимаются любовью на чистых простынях, пахнущих солнцем, мылом, всеми ветрами Великого поста; умирают, воскресают и снова умирают…

Конде завершает церемонию сотворения пены и разливает кофе по чашкам. Карина сидит в его футболке — одной из тех, что он постирал сегодня днем; футболка закрывает ей лишь самый верх бедер. На ногах у нее сандалии, изготовленные Ржавым Кандито. Конде с повязанным вокруг талии полотенцем подтаскивает стул и садится вплотную к Карине.

— Останешься на ночь?

Карина пробует кофе и поднимает глаза на Конде:

— Вряд ли, у меня завтра много работы. Мне лучше лечь спать в своей постели.

— Мне тоже лучше лечь спать в твоей постели, — уверяет Конде не без иронии.

— Марио, не торопи события. У нас ведь все только начинается.

Он закуривает сигарету и едва удерживается, чтобы не бросить спичку в раковину, но встает и находит металлическую пепельницу.

— Я начинаю тебя ревновать, — говорит он и пытается улыбнуться.

Карина просит у него сигарету и два раза затягивается. Конде чувствует, что в самом деле начинает ревновать.

— Ты прочитала книгу?

Карина утвердительно кивает и допивает свой кофе.

— Ты знаешь, она подействовала на меня угнетающе. А тебе она нравится, наверное, потому, что ты немного похож на этих братьев, придуманных Сэлинджером. Тебе нравится, чтобы жизнь была наполнена терзаниями.

— Мне не нравятся терзания. Сама жизнь такая, и я ее не выбирал. Я даже тебя не выбирал, ты просто встретилась мне на пути. Когда человеку переваливает за тридцать, наступает пора учиться смирению: что не сбылось, то не сбудется, и так у всех; если повезло с самого начала, будет везти и дальше, если нет — привыкай быть неудачником до конца. И я привыкаю. Но если жизнь вдруг преподносит подарок вроде тебя, поневоле обо всем забудешь. В том числе о рекомендациях Каридад Дельгадо.

Карина трет руками голые бедра и пытается натянуть на них край футболки.

— А что, если мы не сможем оставаться вместе?

Конде остолбенело смотрит на нее. Он недоумевает, как после такого обилия любви Карине может прийти в голову подобное. Но признается себе, что эта мысль подспудно теплится и в его сознании.

— И думать об этом не хочу. Не могу об этом думать, — говорит он. — Карина… я считаю, что предназначение мужчины реализуется в поиске, а не в находке, хотя все исторические открытия, казалось бы, венчают приложенные усилия — золотое руно, Америка, теория относительности… любовь. Предпочитаю быть искателем вечного, не похожим на Ясона или Колумба, которые, проделав долгий путь, достигли цели, а после умерли в нищете и забвении. Лучше уж странствовать в поисках несуществующего Эльдорадо. Пусть я никогда не открою тебя, Карина, никогда не найду, как Ясон нашел на дереве золотое руно, охраняемое драконом. Не позволяй мне завладеть тобой, Карина.

— Когда ты говоришь так, мне становится страшно, — произносит она и встает со стула. — Ты слишком много думаешь. — Карина подбирает с пола забытый саксофон и убирает в футляр. Край короткой футболки ползет вверх; Конде смотрит на крепкие ягодицы с красными пятнами от стула и думает: нет ничего плохого в том, что у нее маленькая попка. Зато она слишком женщина, больше, чем женщина, а значит, уже почти мифическая богиня, говорит он себе, и тут раздается телефонный звонок.

Конде смотрит на ночной столик, где стоят часы, — непонятно, кто может звонить так поздно.

— Да, — говорит он в трубку.

— Конде, это я, Сисерон. Дело осложняется.

— А что случилось, старик?

— Ландо Русский объявился в Бока-де-Харуко, на берегу лимана. Уже собирался помахать нам ручкой с катера, но мы успели его захомутать. Ты рад?

Конде перевел дух. У него посветлело на душе, как будто на горизонте появился лучик солнца, слабенький, но предвещающий скорый рассвет.

— Я в восторге! Когда ты передашь его мне? — Не дождавшись ответа с другого конца провода, лейтенант повторил вопрос с легкой досадой: — Сисерон, когда ты отдашь мне Русского?

— Завтра утром, годится?

— Отлично, только постарайся, чтобы он хоть немного поспал. — И положил трубку.

Вернувшись в гостиную, он застает улыбающуюся, одетую Карину, которая держит в руке футляр с саксофоном на манер чемодана, словно готовая отправиться в путь.

— Я ухожу, полицейский, — говорит она, и Конде хочется связать ее. Уходит, думает он, уходит от меня. Мне вечно придется искать встречи с ней.

~~~

— Вот, получай, Конде. — Капитан Сисерон выглядел не столько довольным, сколько сонным, указывая на мужчину по другую сторону полупрозрачного стекла, который в этот момент почесывал подбородок. Недаром к нему приклеилась такая кличка, внешне он действительно напоминал русского: светлые, почти белые, волосы мягкими волнами спадали с круглой, как шар, головы; лицо характерного красного цвета, какой возникает при регулярном злоупотреблении водкой. В курточке со стоячим воротничком сошел бы за Алешу Карамазова, подумал Конде, который вынужден был оттеснить Маноло от окошка, чтобы хорошенько рассмотреть своего самого перспективного подозреваемого. Лейтенант хотел бы проникнуть в усталые, налитые кровью глаза, проникнуть в глубину темного взгляда, увидеть скрытую там истину, пока его собственное зрение не потеряло четкость от напряжения.

— И что вам удалось из него вытянуть?