Мария Донченко - Оранжевый туман

Тогда кому и зачем могло понадобиться жестокое убийство Ларисы Викторовны Нецветовой?

Морозов терялся в догадках и надеялся, что пролить свет на это тёмное дело поможет Виталик.

Однако что он мог дать следствию? Ведь это были его первые часы на свободе, и сведения о жизни его матери за последний год у него были отрывочными, только из писем. Виталик подтвердил, что ни с соседями, ни с коллегами или учениками у его матери конфликтов не было. «По крайней мере, пока я был на свободе», — поправился он. Но то же самое говорили опрошенные жильцы дома и учителя школы, где работала Лариса Нецветова.

Будучи неплохим психологом, следователь не сомневался в непричастности Виталика к убийству его матери, хотя не мог отделаться от мысли, будто Нецветов не договаривает что-то важное. Впрочем, это можно было списать и на состояние стресса, на неожиданное чудо и неожиданный удар, свалившиеся на него с перерывом в несколько минут.

Виталик вышел на улицу, в первый раз без наручников, щурясь на яркое весеннее солнце держа в руке копию оправдательного вердикта присяжных по делу об убийстве Абдулкеримова и копию постановления о признании его потерпевшим по делу об убийстве Нецветовой.

Люба ждала на улице его у входа в прокуратуру, сидя на металлическом ограждении.

Она взяла его за руку, и они молча пошли к дому. Идти им было около получаса пешком, и всё это время оба они молчали.

— Всё равно я его найду, — сурово сказал Виталик вслух в самом конце пути.

— Кого? — не поняла Люба.

Он не ответил.

Плачущая Татьяна Фёдоровна встретила их на пороге своей квартиры.

— Сиротинушка ты моя, — причитала она, обнимая за плечи Виталика и роняя голову ему на грудь — он был выше её на голову, — один остался, совсем один как перст… Отпустили, надо же, отпустили из тюрьмы соколика… А Ларочка, царствие ей небесное, так и не увидела своего сыночка родного…

…В квартире Виталика всё ещё работали криминалисты, и ночевать он поехал к Измайловым.

Люба задёрнула шторы, закрыла дверь комнаты на ключ изнутри и погасила свет.

Организовать похороны Виталику помогли Любины родители.

Он молча стоял у свежевырытой могилы на одном из кладбищ в черте города Москвы, в той же куртке, в которой вышел из тюрьмы, и невидящим взглядом смотрел, как опускали в землю гроб с телом его матери, как засыпали её землёй.

Так же молча смотрел он на высокий памятник из чёрного гранита, где было высечено когда-то: «Нецветов Георгий Иванович, 1957–1993», а теперь появились новые свежие буквы: «Нецветова Лариса Викторовна, 1962–2007».

Виталик долго ещё стоял у могилы, опустив голову.

Кто-то легко-легко — или это показалось — коснулся рукава его куртки.

Это была Люба Измайлова.

— Пойдём, — сказал Виталик. — Надо идти.

Они вышли за ворота и какое-то время шли молча. Первой нарушил тягостную тишину Виталик.

— Это Стивенс, — сказал он, — я знаю, что это Стивенс.

— Кто это такой? — спросила Люба.

— Ты хочешь знать всю правду? — обернулся он неожиданно резко.

— Конечно, — ответила она.

— Ты уверена, что всю?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай… и не перебивай. Ты помнишь, когда меня арестовали?

— Само собой. Девятнадцатого ноября пятого года, рано утром…

— В субботу. Даже в ночь с пятницы на субботу… Хорошо, слушай. В четверг у меня был обычный рабочий день, я развозил корреспонденцию по офисам. И тут — этот звонок… Мне сказали, что звонит Кристофер Стивенс из компании «Боинг», что ему надо со мной встретиться. Я даже подумал, что меня разыгрывают, но он настаивал, и мы встретились вечером в пятницу, он меня повёл в дорогой ресторан и стал делать предложение, от которого невозможно отказаться. Он хотел купить диссертацию моего отца, если помнишь, ты у меня её брала почитать, — девушка кивнула в ответ, — и я почувствовал, понимаешь, нутром почувствовал, что не тот этот Кристофер Стивенс, за кого себя выдаёт… А теперь я полностью в этом уверен.

— Почему?

Виталик пристально посмотрел ей в глаза.

— Мне очень жаль, что я не догадался до такого шага сразу, но в тюрьме у меня было время подумать. Вчера я позвонил в московское представительство «Боинга». Там нет и никогда не было никакого Стивенса.

Люба была ошарашена и не знала, что сказать.

— Это точно? Может, был, но уволился? Полтора года прошло…

— Нет, — покачал головой Виталик, — со мной говорила секретарь, очень приятная девушка, сказала, что работает там уже пять лет и очень сожалеет, но господин Стивенс никогда у них не работал. Что только подтверждает мои подозрения, которые появились тогда. Чуешь, куда клоню? Это было в пятницу, поздно вечером, и я попросил отсрочку до понедельника, я сказал, что мне… — Виталик запнулся и вздрогнул, словно только в этот момент озарило его страшное воспоминание, — что мне надо посоветоваться с матерью… Люба, я сейчас только об этом подумал, ведь она же ничего не знала, ничего… — он сглотнул подступавший к горлу комок и продолжил. — Стивенс согласился, а я поехал в штаб к Маркину, застал его на месте, выложил ему все расклады, как на духу, как сейчас рассказываю тебе. И знаешь, что мне ответила эта сволочь?

— Что?

— Он что-то плёл о том, что главный враг — Путин, пятое, десятое… В итоге предложил мне продать документы и, если мне не нужны деньги, отдать их в организацию.

— И ты его послал?

— Даже не стал. Ответил, что принял к сведению, и ушёл. Дошёл до метро и… — было видно, что Виталик колеблется, — ты точно хочешь знать совсем всё?

— Да, — твёрдо повторила Люба.

— Я позвонил майору Артюхину из ФСБ. Ты спросишь, откуда у меня его телефон? Он меня вызывал, если не ошибаюсь, где-то в начале осени пятого года, после того, как меня несколько раз забирали на несанкционированных акциях. Предлагал сотрудничать, я, естественно, отказался. И в тот вечер я ему позвонил, поехал к нему в приёмную и выложил ему ситуацию, как и Маркину. Что так смотришь? — он усмехнулся. — Осуждаешь?

— Рассказывай дальше, пожалуйста! — Люба отвела глаза.

— Ладно… Я рассказал Артюхину, как на меня вышел натовский шпион, в общем, он обещал мне помочь. Но при условии, что я подпишу обязательство о сотрудничестве с ФСБ.

— И ты подписал?

— Да, — кивнул Виталик, — подписал. И только после этого понял, что они в сговоре. Когда Артюхин сказал, чтобы я обязательно принёс с утра все документы, я уточнил, оригинал или можно копию, и он ответил, что можно копию… То есть он не о сохранности беспокоился, а пытался их у меня выудить обманом. Я согласился и поехал домой.

— И почему же тебя арестовали? — Виталику показалось, что в Любином голосе звучат нотки недоверия.

— Я… поехал домой, — продолжал Виталик, — собрал все документы отца, пошёл в Кузьминский парк и всё сжёг на пустыре. Всё. Ничего нету. А арестовали меня случайно. Я шёл обратно домой через дворы и случайно стал свидетелем, как скинхеды зарезали дворника. Узбека. Он даже ещё живой был… Только они убежали, а я хотел помочь, и тут менты. Меня забрали в отделение, а дальше по накатанной — и сделали виноватым. Мне безумно повезло, что отпустили, даже не знаю, как так повезло, думал, закроют, хорошо, если на двадцатку, а то и на пожизненное. Вот так ни за что ни про что, но знаешь, ещё когда я сидел в ОВД «Люблино», приходил ко мне Артюхин, а потом этот самый Стивенс, прикинь? Какой-то западный буржуй — и приходит вот так запросто к подозреваемому по сто пятой. Миллион долларов, сука, предлагал за диссертацию. А нету её. Сгорела. С ним чуть истерика не случилась. Я эту истерику потом сколько раз припоминал на тюрьме, что хоть не зря жизнь прожил, хоть чем-то навредил натовским тварям, — вот такая история, хочешь верь, хочешь не верь, всё рассказал как было…

— Врёшь ведь, — вдруг звонко и зло сказала Люба, — а я-то тебе почти поверила… Эх…

— Я тебе клянусь, — начал было Виталик.

— Складно рассказываешь, да не всё складывается, — продолжала она, пряча за злой усмешкой подступающие к горлу слёзы, — одно обстоятельство не ложится в строку, уж извини. Какого, говоришь, числа ты был у Артюхина.

— Восемнадцатого ноября, поздно вечером, — ответил он, ещё не понимая, куда она клонит, — возможно, вышел от него уже после полуночи, то есть формально девятнадцатого…

— Не угадал. Хочешь, я тебе скажу, Нецветов, где ты промахнулся? Твоя бумажка о работе на ФСБ подписана восемнадцатым октября, понятно? Октября, а не ноября! Поэтому тебя и выпустили из тюрьмы… И кому я поверила…

— Люба! Постой, Люба! — закричал Виталик, чувствуя, что вот сейчас уже развернётся она и пойдёт прочь, как тогда, в далёкий день седьмого ноября на площади, только на этот раз точно навсегда, — я не упомянул, потому что не думал, что это имеет значение. Но да, так было, Артюхин захотел, чтобы я поставил число на месяц раньше, вроде, сообщение от источника, которого он до того завербовал… Постой-ка, — осенило его вдруг, — а ты-то откуда об этом знаешь?