Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 9 2006)

Пытаясь ноги заменить на крылья.

И на часах обратно побежали

Все стрелки мира.

                           Несколько минут

Земля еще в окошке дребезжала

И — со щеки сорвалась, как слеза.

И в длинных креслах мы полулежали,

Прикрыв помолодевшие глаза.

*    *

 *

— Не плачь слишком часто,

а то переплачешь, —

так мама сказала,

взглянув в никуда.

— На двойки и драки

все слезы растратишь

и плакать не сможешь, когда

наступит беда...

— С сухими глазами

сама затвердеешь.

От жалости станешь

не гладить, а бить.

— Убийцей быть плохо.

Тебе не понравится.

Уж лучше себя дай убить.

— А если беда на меня не наступит?

И как она выглядит — как медведь? —

так я попыталась нарочно быть глупой.

Она не ответила.

Я стала смотреть

туда же:

                           где тень птичьей стаи металась,

моталась

по грязно-белой стене.

Что птиц в этом небе давно не осталось,

известно и маме,

известно и мне.

Части

Снова выгнали меня из меня.

Не звеню, не полощусь на ветру.

И брожу между скульптурами дня,

словно кошка по чужому двору.

Едкий запах, мерзкий вид, дикий шум...

Яма круглая с петлей на боку.

Имя “чашка” не приходит на ум,

и ни буквы прочитать не могу.

Тело здесь, а я сама разбрелась.

Часть — к покойным, на ночной огонек.

Часть — вокруг живых стволов обвилась

да и цедит их сахарный сок.

Часть — вообще живет на Марсе, в нигде:

рыжий, в черных лишаях

                           фрукт-сморчок,

в телескопе он гудит, в темноте,

внутрь себя обращая зрачок.

Ну а самая срединная часть,

кость, которой что ни огнь — то упор,

на сторонний на забор забралась.

И сидит, как немой древний хор.

Наблюдает, пяткой бьет, жмет плечом.

Нет ни имени у ней, ни судьбы.

Ей не страшно — хоть сосновым колом

почеши посреди головы.

И она себе верна.

                Ей всегда

снится только до-рожденье, отлив...

— как босая в простынях детвора

воду пробует, лицо закатив.

*    *

 *

Как будто я — полководец.

Солдаты мои убиты.

Лопатки коснулись теплых

камней последней стены.

Отбросить тень, как рубашку, —

вот вся подготовка к битве.

И тысяча тысяч копий

мне в сердце устремлены.

Но я их сморгну, как ресницу.

Я снова один и — воин.

Любимые и родные

сидят наконец в раю.

Отнятые ими силы

обратно как реки в море,

как льдины в реки стекают.

И я им навстречу стою.

На пеших, конных и ближних

не надо больше дробиться,

служить им ярмом и саблей,

и зеркалом, и водой.

Носить с собою повсюду

их беды, слова и лица.

Бояться тысячей страхов.

Проигрывать каждый бой.

Когда-то, в самом начале,

я так же перед врагами

стоял, готовый к победе,

и не ожидал солдат.

Тогда они и появились,

печатая пыль сапогами,

в которых болтались тыщи

моих ахиллесовых пят.

*    *

 *

Памяти кометы Галлея, при появлении которой члены калифорнийской секты убили себя, чтобы попасть на следующий за кометой инопланетный корабль.

Я говорю: не выжить.

Хватаюсь за кота.

И вкрадчиво слышу:

“Нет, смерть не так проста.

Умри, пока не тридцать,

а после — не смешно

влюбиться,

застрелиться

и смыться в НЛО”.

Над бухтою — комета,

Кулак, летящий в нос.

И брызги самолетов,

и светлячков, и звезд.

Мальчишки и девчонки

ждут, лица закатив,

когда концерт начнется,

когда раздастся взрыв.

Кастрируясь поспешно,

глотая залпом яд,

они во тьме кромешной

комете вслед летят.

Они еще туристы.

Их манит блеск и плен.

А нам уже от жизни

не надо перемен.

— От этого чуть скушно,

но — лучше все равно.

Никто нас не задушит,

не превратит в пятно...

(Ладонь легла на камень.

Мелькают спицы волн.

Душа растет веками,

а сердце — частокол.)

...как будто разогнались

и превратились в свет.

И время испарилось,

и расстояний нет.

Вокруг кондаков

1

Душа, душа моя, что спишь? — проснись!

Конец грядет: восстань

                                       и имаши смутись.

Река течет огнем, и книги разогнулись.

Спустились с неба черные хлысты.

Земля рычит, леса бегут — а ты

Как пьяница на ложе растянулась.

2

Огромные и легкие святые,

как дирижабли,

висят над пляжем.

Под ними наши вечно дорогие

в прибое пляшут, руками машут.

Ни смерти, ни болезней, ни печали....

...Одно сиянье, одна отрада...

В аду видны мельчайшие детали,

А солнцу даже зрачков не надо.

*    *

 *

Будто пол подметают букетом роз.

Будто дали орлам развозить навоз.

Будто режут на животе салями.

Будто бьют торпедами по комарам.

Я стою и смотрю, скрепя кулаки,

я смотрю — и краснеют мои мозги.

Жалко вещь, которую тратят зря,

даже если растраченная — это я.

Известняк

Иличевский Александр родился в 1970 году в Сумгаите. Окончил Московский физико-технический институт. В 1991 — 1998 годах занимался научной работой в Израиле и Америке. С 1998 года живет в Москве. Прозаик, поэт. Автор книг “Случай” (М., 2001), “Бутылка Клейна” (М., 2005) и др. Лауреат премии имени Ю. Казакова за 2005 год и премии журнала “Новый мир”.

Отцу и матери .

Поначалу он бродил по лесу без особых разведывательных целей. Так человек, который вернулся в дом, где провел детство, ощущает застывшее пространство счастья не ощупью предметов, но вспышкой всего существа. Теперь он знал, что лес всегда был его домом, что он — его пенаты. В юности пустота часто оказывалась пропорциональной числу людей, его окружавших, и он легко мог обнаружить себя в лесу — например, в дубовой роще у деревни Губастово, невдалеке от руин помещичьей усадьбы. Эту рощу местные называли “барским садом”.

Обретал ли он тогда в лесу, в природе — Бога (так потом иногда ему казалось)? — вряд ли: скорей — лишь мысль о Нем, не полоненную словами. Застать себя тогда на какой-либо отчетливой формулировке он не мог. Только однажды ему показалось, что в лесу делать нечего, что он ищет вовсе не грибы (приметив хлыст на удочку, раздвинуть орешник, впустить в корни свет: вот он — белый, по щиколотку, крепкий, чистый, звонкий), а что-то чрезвычайно важное, очень похожее на удовольствие, только еще более непрактичное. Что все это: запах перегноя, запах прелого земляного сумрака, которым он шел сюда, паутина ладонью со лба, пот на висках, хлещущий по плечам осинник, крошево отмерших веточек, сухая хвоя, сыплющаяся за ворот, и многоярусный покров солнечной листвы, из-под которого он выходил в колоннаду дубов, широко спускавшихся в поле ржи, коренастой, жесткой в стебле — одним колоском, хлестнув, можно расплющить овода, — что вся эта плотность зрения, ощущений дает внутренний рост, продолжающий его мужающее тело. Что его пребывание в лесу увлекательно потому, что позволяет ему прислушаться к себе, к тому, как внутри раскрывается отражение мира.