Мартин Эмис - Беременная вдова

— Не надо все это вываливать. Рита все время так делает. Все время берет и вываливает.

Он нырнул в бар — своего рода столярную мастерскую, где были холодильник и шеренга посеревших от пыли бутылок бренди на полке. Так, ну и что тут у нас: другие итальянцы, не Адриано. Одетые в черные фуфайки, они молча стояли у прилавка, словно гранитные глыбы, еще не тронутые инструментами местных скульпторов: их спящие тела, их души и лица, будто созданные в короткий промежуток между двумя сокрушительными ударами по голове. Кит проникся сочувствием. Занятия любовью с Лили теперь уже нельзя было назвать процессом повторяющимся — с каждой ночью он становился все более предательским. У мужчин два сердца, подумал он, то, что над, то, что под. И пока Гензель прикладывался к Гретель, его над-сердце было полно, оно билось, оно любило, под-сердце же его всего лишь действовало (причем едва-едва) — анемичное, неискреннее. И это, разумеется, было заметно.

— Рита — это песня, — сказал он, ставя перед Лили ее стакан игристого. — Просто песня.

— Не может быть — и она тоже? А тут еще Йоркиль на подходе. Не говоря уж о Мальчике с пальчик. А насчет войны ты был неправ. — Она похлопала по лежащей перед ней книжке. — Италия сдалась в сорок третьем. Потом сюда вошли немцы.

— Правда? Черт… Да нет, ничего.

— Борьбу вели партизаны против фашистов. Люкино боролся с фашистами, пока мама голодала в тюрьме. Значит, Адриано все-таки был на той стороне. И Шехерезада может ебаться с ним ради тех, кто шел в бой.

Кит закурил.

— Как там у них, дело движется? Они довольно поздно вместе засиживаются.

— Она говорит, такое чувство, как будто тебе снова пятнадцать. Сам понимаешь. Стадии.

Про стадии Киту все было известно. Сжав зубы, он сказал:

— Ну и на какой же они?

— Пока только поцелуи. Уже с языком. Она готовится пустить в ход сиськи.

Кит пил пиво. Лили продолжала:

— Сам понимаешь. Сперва — чтобы руки снаружи, на блузке. Потом внутри. Она этого ждет, даже очень — ей главное кураж не потерять.

Кит спросил почему.

— Знаешь, они сильно выросли за последние шесть недель. Чувствуют себя по-другому. Гораздо больше ощущений. Везде пульсирует, щекотно. Ей хочется их опробовать.

— Опробовать свои сиськи.

— Опробовать свои сиськи. На Адриано. — Лили помедлила. — А потом двинуться вперед, шаг за шагом, и сделать то же самое со своей пипкой.

Кит швырнул ручку на металлический стол.

— Знаешь, от всего этого просто тошнит. И ведь она несчастна — это видно. Не может накачать себя жалостью. Это, это… Ты должна использовать свое влияние.

— Где этот Тимми, идиот чертов? Так обидно — он же явно прекрасненько развлекается себе, и все. Обожает работать с этими рожденными заново, а сам ведь каждые выходные ездит на охоту.

— Какая охота в Иерусалиме?

— Он в Иорданию ездит. Охотится вместе с королевским семейством Иордании.

— А, понятно. Что ж ты молчала? Нельзя же отказывать Тимми в развлечениях. Убивает животных в обществе короля.

— Я даже думала телеграмму ему послать. Сказать, что она тоскует.

Кит промолвил из-под бровей:

— По-моему, это лишнее… Знаешь, у меня иногда такое чувство, что Адриано не то, чем кажется. — А то, чем он кажется, кажется полным кошмаром. — Он у нее на коленях. Будто кукла чревовещателя. Сюр какой-то.

— Бедненький мальчик.

— Богатенький мальчик. Ладно. — Он поднялся и с чувством долга произнес: — Думаю, нам следует пойти засвидетельствовать наше почтение крысе, как обычно. Ты с ней просто поговори. Понимаешь, это твой долг. Твоя обязанность перед ней. Не забывай, что она — твой лучший друг.

Шехерезада была несчастна, и это было видно. От этого онемело все: суеверный замок, свирепые горы, суровое голубое небо. Кит, знавший ужасное правило о внешности и счастье, ожидал, что ее постигнет потеря света в лице, возможно, легкий изгиб рта. И действительно — появилась новая хмурая гримаса, новая морщинка (сложившаяся, кстати, в форме двойных петличек капрала). Но страдание лишь сделало ее более живописной. В живописной Италии. В ней чувствовался груз, тянущий сердце книзу. По сравнению с Шехерезадой даже Глория — со своей остриженной головой, со своими мышиными балахонами, рабочими рубашками и клетчатыми штанами, со своими кожаными сандалиями, похожими на кирпичи, в которых были дырки для пальцев толщиной в дюйм, — выглядела всего лишь как человек, избравший покаяние и горе своей профессией.

Уна отправилась в Рим, взяв джип с шофером. Уиттэкер, взяв «фиат», поехал в Неаполь забрать Амина и Руаа. Кончита прислала из Гааги открытку с очень круглыми «а» и «о».

На верхней губе, на бровях у них — пухлые шарики пота, словно полоски пузырчатой упаковки. Даже пот их был пухлым. Он собирался у них под глазами, словно слезы безутешных пятилетних малышей. Железы сочились, глаза видели, сердца бились, плоть сияла. Они приобрели цвет арахисового масла. И все же, закрывая глаза, Кит представлялся себе пугалом, намертво застрявшим на морозе.

— Что дальше?

— Что дальше? Нет, серьезно, что же дальше?

Лили с Шехерезадой, сидя у бассейна, обсуждали последний купальник Глории.

— Знаю, — сказала Лили. — Водолазный костюм. Этот… как его называют? Батисфера.

— Да. Или каяк. Или подводная лодка, — подхватила Шехерезада. — Глория, а на ней надета целая подводная лодка.

Каждые пять-шесть секунд слышался раздирающий скрип со звуком «умп» в середине. Это Адриано падал вниз, а затем взлетал к верхушкам деревьев на новом трамплине — его личном подарке дому. Отзывы на трамплин Адриано были, по сути, смешанными. Сама Шехерезада пренебрегала им вообще («Не говори ему, — сказала она Лили, — но это больно. И потом, готова спорить, это выставляет тебя в невыгодном свете»), а Лили попросила, чтобы ей разъяснили, что это такое — какой смысл вот так вот прыгать туда-сюда, и все; Глория каким-то образом умудрялась выглядеть довольно элегантно, падая и поднимаясь (приземляясь на шпагат и снова щелкая ногами, как ножницами); Амин по возвращении сделался энтузиастом (каждое утро, спозаранку, он устраивал тут долгие шумные тренировки); Кит же вскарабкался на трамплин разок-другой и пять минут на нем подурачился. Но основным исполнителем и виртуозом упражнений на трамплине был, разумеется, не кто иной, как Адриано — он звенел струной и ввинчивался в небо на небывалую высоту; вены и сухожилия — что твои цепи и скобы, весьма крепко сколоченный человек.

— Мисс Шотландия — нет, мисс Глазго. Тысяча девятьсот тридцатый, — сказала Лили.

— Господи, и где она их только находит?

Последний купальник Глории (запишем для верности) был серым и щеголял светло-оранжевой юбочкой из клиньев в форме лепестков; верхняя половина была сделана из шерсти, нижняя половина — из пластмассы.

— Это и не пластмасса даже, — заметила Лили.

— Нет, это и не пластмасса даже, — поддержала Шехерезада. — Это линолеум.

Кит прочел еще пятнадцать страниц («Грозовой перевал»). Когда он снова поднял глаза, вместо Глории в душевой кабинке стояла Лили, Адриано по-прежнему был на трамплине, что же до Шехерезады, она втирала в груди две пригоршни оливкового масла… Ну да, втирала. Это утверждение обладало одним скромным достоинством — оно было верно.

— Да, Шехерезада. — Он вздохнул. Да, он был, очевидно, существом высоконравственным. Все-таки он был существом высоконравственным. — Кажется, я на днях ввел тебя в заблуждение, — начал он. — Адриано во время войны был на нашей стороне. Я только что просидел час в библиотеке. Видишь ли, фашизм был дискредитирован, и Муссолини свергли летом сорок третьего. Тогда немцы…

Но не забывай, Шехерезада (все хотелось подчеркнуть ему), в числе Лилиных военных целей такого не было; в числе военных целей держав оси, Шехерезада, не было такого, чтобы в один прекрасный день ты опробовала свои сиськи на Адриано. Он прибавил в заключение:

— Страна ужасно пострадала. Сорок пятый был годом траура.

— История приводит меня в ужас… — сказала она. — Нашим родителям пришлось через все это пройти. Нам повезло. Единственное, о чем нам следует беспокоиться, — это конец света. Все может просто… прекратиться.

Он напомнил себе, что Шехерезада действительно что-то делала по поводу конца света: марши, демонстрации. В то время как все его протесты были подсознательными. Все может прекратиться. Сейчас, например, он взглянул туда, на грот, замалеванный плотью и молодостью, и на миг грот сделался гротескным. Гротеск, от ит. «grottesca» — «картина, похожая на что-н., найденное в гроте»; грот, от гр. «kruptē» (см. CRYPT).

— И что прикажете об этом думать? — спросил он. — В смысле, о том, что все может прекратиться.