Песня имен - Лебрехт Норман

— Я думаю, что поеду на войну.

— Эдвин! Нет! — выдохнула мать и прижала ко рту салфетку.

Я не понял, расслышал ли ее отец.

В ту неделю было объявлено о создании независимого еврейского государства Израиль, и семь арабских государств напали на новую страну с целью ее уничтожить. Фирма «Маркс и Спенсер» превратила свою головную контору на Бейкер-стрит в центр поставки вооружений, и сотни британских евреев откликнулись на призыв к оружию. Для многих это было осуществлением мессианской мечты, концом двухтысячелетнего изгнания. Другие стремились избыть мучительную память о геноциде, основав еврейскую твердыню. «Никогда больше» — был их девиз.

И я поддакнул:

— Я тоже.

— Не сейчас, — резко сказал отец, — если хотите, чтоб от вас была польза. Сейчас вы будете просто пушечным мясом. Поступите в университет, научитесь чему-нибудь и тогда, если хотите строить новый Иерусалим, стройте, вооружившись знаниями — они будут до зарезу нужны, когда кончится война за независимость.

— Но люди там нужны сейчас, — сказал Довидл. — Во всех газетах пишут, что евреев сомнут.

— Не «Дейли телеграф» и не «Ньюз кроникл», — поправил отец, — а у них там самые лучшие корреспонденты. Послушай меня, Дэвид. Ты не для того родился с талантливой головой и талантливыми руками, чтобы пролить кровь в песок пустыни. Не этого хотел твой отец, и я дал ему обещание.

— Никто не спрашивал, есть ли у моих сестер таланты, когда нацисты их убивали.

На этом празднование закончилось. Довидл встал из-за стола, я опрокинул чашку и увидел, что Флорри плачет, вытирая стол под мрачным взглядом моей матери. Я так и не узнал, всерьез ли Довидл собирался на войну. Об этом плане больше не заговаривали. Война на Ближнем Востоке вместе с Холокостом, музыкальным будущим и ночным скрипом половиц были убраны и заперты в семейном чулане — пока семья не развалилась под грузом невысказанного.

Первой ушла Флорри. Деревенский румянец ее увядал вместе с ее пылом. С приближением тридцатилетия округлая ее фигура раздалась и осела, поиски любви приносили все меньше отдачи. Однажды в воскресенье, в час чая, Флорри ввела в гостиную маленького жизнерадостного мужчину — я узнал в нем одного из ее прежних ухажеров — авиационных механиков. Они с Дереком женятся, объявила Флорри. Они отправятся в Австралию с государственной миграционной субсидией, десять фунтов на человека. Мать, со значением посмотрев на ее живот, поздравила обоих, пренебрегла требуемым уведомлением за месяц и отпустила их с приличным чеком. Флорри собралась и уехала на следующий день. Перед дверью она крепко обняла меня, Довидла поцеловала в губы и лила крупные слезы в гремучем фургоне Дерека, когда он, стреляя глушителем, отъезжал от дома. Такой мы увидели ее в последний раз.

Дом будто опустел без Флорри; она обещала писать, но так и не написала. Может быть, нашла свое счастье с преданным механиком в полупустой Австралии и заедала на берегу свои печали индейкой в знойное Рождество, запивала чаем. А может, жизни за псевдогемпширской живой изгородью только и хотелось ей, чуждой мукам искусства. Уход ее ощущался как видовое отторжение. Он заставил меня задуматься: то, что ценим мы, не достояние ли образованного класса только и не стоит ничего для непосвященных? Не пощечина ли это отцовской вере в универсальную возвышающую силу искусства? Если Флорри могла уйти от этого всего, даже не оглянувшись, может, оно вообще не в счет? И мы восхищались новым платьем короля? Для наследника королевства Симмондса мысль была тревожной, но и расторжение — обоюдным. Флорри объявила, что наша роль в ее жизни была эпизодической, однако и сама оказалась заменимой. Через неделю ее место заняла «приходящая» ирландка, а после нее — череда ямаек. Даже имен их у меня в памяти не осталось.

Пора и нам было уезжать. Летом Довидл и я поступили в университет с оценками из самых высших в стране, как нам было сказано. Освобождены от воинской повинности — я как астматик, Довидл как поляк. И отправились в Кембридж: Довидл в Тринити-колледж на физику, я на историю в Сент-Джонс. Большинство первокурсников отслужили в армии, на четыре-пять лет старше нас, закаленные в боях. Были и девушки, немного, нацеленные на карьеру или на ранний брак. И у нас своя цель: как можно быстрее получить докторскую степень. Довидл с математикой и физикой поступит на израильский секретный атомный завод в Реховоте, я со степенью по истории и языкам пойду в разведку или на дипломатическую службу — подслащивать пряниками его взрывчатый кнут, — партнеры, как и прежде.

В Еврейское общество пришел с лекцией атташе нового израильского посольства — бронзовый от загара, с расстегнутым воротом, являя собой образец Нового Еврея — вооруженного, светловолосого, бесстрашного. Он прочел подборку приторных новых стихов на иврите — никакого сравнения с псалмами — и без стеснения вербовал работников на лето в свой кибуц в Галилее. Мы с Довидлом обменялись высокомерными улыбками.

— Спаси нас от крестьянских поэтов, — прошептал он.

— Пойте Господу песнь новую, — прожужжал я, — хвала Ему в коммуне ревностных.

Мы шли в ногу в университете, но соприкасались нечасто. Насколько я знал, он был поглощен науками. Иногда мы не виделись по полмесяца, но я по-прежнему твердо верил в него. Как-то вечером в пятницу я пошел в синагогу на Томпсонс-Лейн, поесть горячего и поболтать с людьми, и по дороге пытался вспомнить, когда в последний раз видел Довидла. На обеде его не было, но после ужина, когда я в компании шел домой, он, как по волшебству, появился из переулка и позвал меня к себе на кофе. Большой двор Тринити освещала полная луна и оранжевые окна студентов, занимавшихся или отдыхавших. Пить кофе мы не пошли, а под руку ходили по соседнему двору, Невилс-Корту, глядели на голубоватые галактики и спорили о Медведицах — где Малая, а где Большая.

— Обожаю это место, — с чувством сказал он.

— Но не захочешь ведь прожить жизнь в этом месте, где никто не взрослеет?

— А почему нет? — задумчиво сказал он. — Здесь безопасно и, бывает, тепло. Убежище.

— От чего?

— Ну… ты понимаешь… — неопределенно протянул он.

Я не понимал, но не мог в этом сознаться. Наверное, он имел в виду игорные дела и проституток, чувство вины от того, что жив, страшные сны. Я был озабочен темой своей диссертации и не очень заинтересовался его эскапистской фантазией. Мне хотелось утвердиться в независимости своего ума. У него не было права вторгаться в мои мысли вот так, ни с того ни с сего. Я был его другом, а не агентом — пока еще, во всяком случае. Не обязан я погружаться в его проблемы по первому требованию.

Надо ли было отнестись к его словам с полным вниманием? Заставить его высказаться подробнее? Помочь ему одолеть приступ неуверенности? Упущение мучило меня многие бессонные годы.

В конце первого курса мы оба получили исследовательские гранты, и глава Сент-Джонса за бокалом сухого хереса сказал, что мне выделена стипендия. Я, наверное, зарделся от удовольствия. Пока мои бывшие одноклассники занимались шагистикой и экономили продовольственные купоны, чтобы купить дешевой выпивки, я приобщился к ученому миру и сакраментальным благам преподавательской столовой. Это был билет в привилегированную жизнь. Я мог составить себе имя как ученый, стать авторитетом по какому-нибудь периоду истории, между делом передавая знания благодарным поколениям подмастерий. Но меня не соблазнит оранжевое подмигивание колледжа, пока Довидл, получивший подобное предложение, не даст своего согласия.

— Ну, что ты думаешь? — спросил я.

— Спешить некуда, — лениво произнес он. — У нас в запасе года два до этого тяжкого дела — принимать решение.

— Увязаешь в «Детском часе»?

— В нем есть свои прелести. — Довидл подмигнул с намеком, что удостоен благосклонности какой-то ученой девицы из Гертон-колледжа. Так или иначе, он расстался со звездными соблазнами без моего вмешательства.

В остальном ничто не изменилось: я оставался хвостом его кометы и последую туда, где ему предстоит блеснуть. Вдвоем мы померимся силами с миром, как он меня и заверял. Поэтому за неделю до Рождества 1949 года, когда я, вернувшись домой на Бленхейм-Террас, услышал, что он играет Баха со страстью, какой не слышно было с окончания войны, меня охватило беспокойство.