Кристофер Харт - Спаси меня

Разве можно поступать так низко и бессердечно?

Я не стану спорить с распространенным мнением, будто мужчины не в ладах с чувствами и эмоциями. Все мальчишки, парни и дедушки от мала до велика это давно усвоили. Да и как не усвоить, когда тебе без устали напоминают о такой простой истине матери и жены, сестры и подруги — а им виднее, они же гораздо умнее нас, больше знают и желают нам только добра.

Да, согласен, я понятия не имею, какими словами определить, что со мной происходит. Только я знаю одно — так не должно быть. На днях в супермаркете я ничего не смог приобрести, просто физически не смог. Вокруг висели стонущие под тяжестью товаров полки, люди катили мимо тележки, врезались мне в пятки, а я стоял посреди ряда, будто оглушенный, и, не видя вокруг себя ничего, теребил в кармане список покупок, пока от него не осталась труха.

Или еще: совсем недавно я пытался перейти дорогу. Хотел уже шагнуть с тротуара, как вдруг поднял взгляд, засек несущийся прямо на меня автобус и понял, что он разметет меня на куски, если я сделаю шаг вперед. И я сделал этот шаг. Спасибо, сзади стоял какой-то парень, который мигом схватил меня за шиворот и втащил обратно на тротуар, а то как пить дать не было бы меня уже на этом свете. И не подумайте, будто я решил свести счеты с жизнью, что вы! Просто навалилась какая-то рассеянность. Разум притупился настолько, что забыл о своей прямой обязанности заботиться о выживании и самосохранении, и парит где-то далеко. И мне хорошо известно где.

Еще я помню свой последний кошмар — типичный образчик многочисленных терзающих меня в последнее время дурных сновидений: Бет берет меня за руку, нежно-нежно смотрит в глаза и говорит: «А теперь тебе будет больно» — и вонзает в мою побагровевшую безвольную ладонь большой кухонный нож. Медленно-медленно, миллиметр за миллиметром.

Похоже, самое время просить Клайва об одной услуге. Не хочу, чтобы Майлз узнал о нас с Бет. То есть, с одной стороны, хочу, конечно, но если она твердо решила с ним остаться, тогда, думаю, лучше принять меры, чтобы тайна случайно не выплыла.

Господи, да я, наверное, святой.

Так, значит, Бет была в Эдинбурге. А я оставался в городе.

— Алло? — отвечает ледяной голос.

— Привет, Эмма. Клайв дома?

— Здравствуй, Дэниел, как поживаешь?

— О, все прекрасно. А ты как?

— Очень хорошо, спасибо.

— Ну и отлично. И все же — где Клайв?

Чудовищная пауза, так молчать умеет только Эмма. Думаю, подобную тишину можно услышать разве что в Антарктике, когда наступает временное затишье между снежными бурями. Наконец она говорит: «Минуточку», — и кладет телефонную трубку на стол, и уже в самом звуке — точном, аккуратном «цок» стерильно белого пластика по дубовому столу — чувствуется размеренная рука пунктуальной хозяйки дома.

Ожидание затягивается.

Я напрягаю слух, стараясь расслышать происходящий на заднем плане разговор, и кажется, временами до меня доносится скрипучий шепот Эммы, будто кошка скребется в заледеневшее окно. К телефону подходит Клайв.

— Как провел выходные?

— О, прекрасно, в субботу сходили с Эммой в ресторанчик. Хорошо посидели, тихо — ну, ты знаешь.

— И она, полагаю, заплатила.

— Что?

— Да нет, ничего, пошутил.

— Ах да. Вообще-то платила и вправду она.

Такого я не ожидал. Бывает, сложится о человеке нелестное мнение, а потом кто-то возьмет и нагло его развеет. И тогда чувствуешь себя кошмарно — будто тебе в лицо тычут, указывая, какой ты предвзятый, несправедливый и, что самое главное, пристрастный человек.

— Значит, в субботу вас с Эммой не было дома?

— Э-э… Ну да.

— Клайв, я не слишком обременю тебя, если попрошу об одной услуге?

— Какой услуге?

Потребовалось же ему переспрашивать, да еще с таким явным испугом, — верный способ привлечь к нашему и без того непростому разговору дотошное внимание Эммы. Уже представляю ее: сидит в гостиной, двери которой выходят как раз в коридор, с последним номером «Харперз» [37] на коленях, неторопливо листает страницы и, элегантно положив ногу на ногу, размышляет, хорошо ли сочетаются ее кремовые колготки с этой миленькой юбочкой. Листая журнальчик, она навостряет уши, а те сами собой обретают самостоятельность, пускаются в рост, и вот на голове у нее уже красуются роскошные органы слуха, гибкостью и длиной не уступающие узким ломтикам итальянской ветчины. Вот уши спускаются с дивана и змеятся по дубовому паркету, заворачивают в холл и устраиваются в уголочке, чтобы лучше слышать, что там говорит Клайв этому своему приятелю-идиоту Дэниелу. Только не подумайте, будто Эмма шпионит за нашим достопочтенным. Нет, что вы, нет! Она очень ценит его самостоятельность. (Как, впрочем, и свою.) Они взрослые люди, которые способны поддерживать прекрасные отношения, основанные на взаимопомощи и взаимодоверии. Вмешательство в сокровенные мысли партнера немыслимо. Отслеживать и пытаться контролировать развитие особой индивидуальности друг друга — грубейшая ошибка. Нет-нет, у Эммы ни малейшего желания заниматься подобными вещами. Лишь любовь и забота побуждают ее беспокоиться о Клайве, и исключительно поэтому ее уши вырастают до чудовищных размеров, подслушивая телефонные разговоры. Бедняжка Клайв, он так внушаем и доверчив, милый наивный мальчик; за ним надо присматривать, чтобы не попал по доброте душевной в какую-нибудь неприятную историю, и защищать от таких людей, как Дэниел, с которым он по какой-то необъяснимой причине все еще поддерживает отношения. А то, что они дружат со школьной скамьи, никоим образом не является для Эммы аргументом. Как только Клайв оказывается рядом с Дэниелом, он начинает шалить и вести себя как мальчишка, а есть ли на свете что-нибудь страшнее! Дружок его беспрестанно строит глупые рожи, отпускает плоские шуточки, да и вообще ведет себя так, словно сама жизнь — одна большая хохма, не заслуживающая особенного внимания. Скажите на милость, что же тогда достойно внимания? Этот безумец побуждает Клайва к безрассудствам. А еще у Эммы имеются самые веские основания полагать, что они бросают деньги на ветер, напиваются и суют монеты в эти глупейшие автоматы с вишенками. Покажите мне такого счастливца, который хоть раз выиграл. Крайне неосмотрительное поведение.

Но, как бы мне ни было неприятно, звоню я по делу, и пора переходить к главному вопросу повестки дня: просить Клайва о малюсенькой услуге.

— А что надо сделать? — интересуется мой дружок.

— Да чепуха, совсем крошечное одолжение. Вполне возможно, тебе и делать-то ничего не придется. Я просто на всякий случай прошу.

— Например?

— Если случится так, что вы встретитесь с Майлзом и он, что, впрочем, маловероятно, спросит, чем я занимался в последнее время…

— А чем ты занимался в последнее время?

Даже не сомневаюсь: уши Эммы учуяли в происходящем разговоре напряженные драматические нотки, просекли мужское двуличие, уловили отчаяние и уже извиваются от праведного негодования, легонько похлопывая по дубовой коридорной обшивке.

— Тс-с, — говорю я, — не ори.

— Что? — шепчет Клайв. — Так что тогда?

— Если все-таки Майлз поинтересуется, ты бы не мог немножко… ну, вроде как разыграть его и сказать, что мы с тобой на этой неделе пару раз сходили в бар, напились вдрызг, а остальное у тебя вылетело из головы.

— О боже, — пугается Клайв. — А если он Эмму спросит?

— Не спросит, — заверяю его с напускной уверенностью. — Не волнуйся.

— Так что же ты на самом деле учудил?

— Мы с Бет ездили в Корнуолл. На всю неделю.

— В Корнуолл? Спали?

— Да, пару раз. Только ты не думай… Я влюблен.

— Осел. Ладно, прикрою тебя.

— А как твоя индианочка?

— И не спрашивай.

Достопочтенный Клайв Спунер.

А после нашего разговора ему предстоит объяснение с Эммой. Представляю себе их диалог.

— Что ему надо? — спрашивает Эмма у ничего не подозревающего о недавних метаморфозах Клайва (уши в мгновение ока сжались до обычных размеров).

— Просто поболтать.

— Вот как? А мне показалось, он хотел чего-то большего.

— Наподобие?

— Ну, не знаю, ведь не я же с ним разговаривала. Мне показалось, ты упомянул о какой-то услуге.

— А, вот ты о чем, — протягивает Клайв.

— Ну и?

— Эгх-м-м… Ага, вроде как он попросил меня об услуге, ну-у. («Во дела, — думает он, — как только Эмма начинает меня допрашивать, сразу теряю способность говорить как образованный человек».)

— А поподробнее?

— Да ничего особенного. Просто попросил протянуть руку помощи.

— Почему же тогда ты выражался?

— Выражался?

— Говорил по телефону грубости. Не стану их повторять.

— А-а, понял. Да мы всегда зовем друг друга «ослами» и…

— Клайв.

— Ну, ты поняла: «говорим грубости».