Большой куш - Лорченков Владимир Владимирович

у нас с ним было что-то вроде семьи, только без секса. хотя, впрочем, почему «вроде». почти все семьи существуют без секса, сынок, на определенном своем этапе. и это гибель мира. ну, а потом, чтобы развлечься, я присоединился к нему во время его пикантных забав. да, малыш. не всегда человек в костюме Снуппи, заходивший в павильон, был директором. иногда это и впрямь был Снуппи, ха-ха.

насчет убийства. ничего особенного. я напился, мне померещилось что-то, и я забил до смерти попрошайку, с которым выпивал. к сожалению, я не сумел скрыть этого факта от директора аттракционов, и именно он помогал мне прятать тело.

я вынужден покинуть тебя и покинуть этот бренный мир. по очень простой причине, малыш. твой псевдопапаша, шалун этакий, перед смертью написал не только завещание. и не только письмецо для тебя. левой рукой – долго ли умеючи – он написал донос. хотя почему донос? скорее, справедливое требование покарать убийцу. с указанием места убийства и все такое прочее.

наказания и всяких там смертных мук я не боюсь. конечно, во все это дерьмо – церковь и бога – я вот уже несколько лет как не верю. оправдывать веру в бога тем, что его существование не опровергнуто, так же глупо, как оправдывать веру в зеленых человечков или Великого Инопланетного Глиста.

знаешь, я часто шептал богу, глядя в небо, сынок. где ты, бог, я хочу, чтобы ты избил меня до крови, а если не выйдет, я сяду тебе на грудь. но садиться некуда. я тебя ненавижу, и мне тебя не хватает – ты мой комплекс. с тобой так уютно. я привык прятаться за него, но сейчас выздоравливаю, и мне необходимо с тобой разделаться. бог как Дед Мороз. рано или поздно дети должны узнавать, что его нет. умри, память о тебе, которого не существует. я хочу видеть то, что передо мной, а не иллюзию этого. иллюзию, подсунутую тобой, которого выдумал я и играет часть меня же. будь ты проклят, будь я проклят, будьте вы все… и ты тоже, малыш. и ты тоже.

но я не хочу прощаться с тобой на столь грустной ноте. чтобы ты вспоминал меня этаким мизантропом. поэтому предлагаю тебе исполнить прощальную речевку Снуппи и Енота. нашу речевку, которую так любили малыши. малыши, бля, карандаши.

запевай, малыш!

38

Я стою на холме и пою.

А еще я танцую. Если учесть, что я за день потерял двух довольно близких мне людей, один из которых оставил мне недурное наследство, – и об этом знают уже все в парке, – выглядит это несколько странно. Тем не менее. Я становлюсь на небольшой холм, где мы со Снуп… с отцом исполняли танец Снуппи и Крохи Енота, ставлю ноги на ширине плеч, а потом подпрыгиваю. Танец и Речевка Снуппи и Енота начинается.

…это я, несчастный мальчик, который к тридцати годам потерял обоих отцов и так никогда и не стал взрослым, потому что они не смогли передать мне то, что должны были передать, свою Взрослость, свое смирение перед жизнью, свою небоязнь смерти, я навсегда останусь ребенком, навсегда.

…это бог подмигивает тебе, папа, Бог, который все-таки есть и который с большой буквы, ты думал, он спит, ты думал, его нет, а его глаз был открыт в тот день, когда ты…

…ты да я, ты да я, и теперь я припоминаю, что за все время нашей совместной работы, а это не так уж и мало, он ни разу не обратился ко мне по-отечески, и значит ли это, что он маскировался, пытался скрыть от меня, я не знаю.

…этот мой отец, в отличие от другого, проявил куда большую изобретательность, повесившись не на суку дерева, а на колесе обозрения, «Чертовом колесе», он прикрепил ремень к спице колеса – огромному столбу – и ждал, улыбаясь, когда оно поедет вверх, и дождался, а дети радовались, да и взрослые, потому что все, в общем, понимали, что это новое представление…

…когда они врубились – ну, яо персонале парка, – то было уже темно, то есть мой папаша крутился на колесе почти весь божий день, крутился и крутился, целых пятьдесят семь кругов, сказала билетерша, получается, подумал я, папаша накатал даром на приличный ужин.

…но получить с него за это деньги не представлялось возможным, Снуппи сняли с колеса прямо во время медленного вращения, просто отцепили на ходу внизу и, улыбаясь детям, оттащили куклу – это кукла, кукла, конечно, а вы как думали – в подсобное помещение, где даже пульс уже проверять не стали, вынули из нагрудного кармана конверт с надписью «Крохе Еноту» и вызвали «скорую»…

Речевка, конечно, глупая – а разве у нас бывали другие – и ни ритм, ни размер в ней не соблюдены. Еще бы. Сочиняли-то сами, в парке. Папаша, который не папаша, всегда экономил на специалистах. Несмотря на глупость произносимого, я тем не менее ощущаю себя почему-то ветхозаветным пророком, который взобрался на гору и вещает оттуда Земле и Небу. Прямо как Иисус.

Всхлипнув, я кричу в небо, подскакивая очень уж часто, потому что я заканчиваю:

Конечно, никакого «бля» в речевке не было, но мы со Снуппи всегда его добавляли, правда, тихонько, чтобы никто не слышал. Ну, сейчас-то стесняться некого. Я останавливаюсь и оглядываюсь. У холма собрались почти все. Нет только Матушки Енотихи. Вот так. Все собрались послушать. Только Магдалина смылась под шумок.

Что неудивительно. Она меня тоже покинула. К счастью, не повесилась. Наверное. Точно-то я не знаю. В кабинете директора – своем то есть – я нашел кассету. С записью ночи, которую провел с Белоснежкой в лодке. И полный – а не половину, как мы договаривались, – пакет документов на аттракционы и ресторан поблизости. С припиской.

«Свадебный подарок».

Больше ничего. Что же. Я оглядываю парк, потом задираю голову и раздуваю ноздри. Я все равно родился. А все остальные, наоборот, умерли или пропали. И это значит, что. Весь этот мир… Он оказался моим.

И я не понимаю, что вы все здесь делаете.

39

Послесловие

…Ну вот и вся моя история. Да, это вам не «Мулен Руж». Ничего не поделаешь, жизнь всегда будет чуть проще мюзикла. Тем более, с таким-то бюджетом!

Что было дальше? Лена и правда оказалась талисманом. Она принесла мне не просто везение, а везение. После выхода книги – слегка обработанной редакторами и изданной сначала трехсоттысячным, а потом миллионными тиражами – пришла Слава. Меня объявили голосом поколения. Я стал всемирно известным писателем. Получил приветственные телеграммы от Апдайка и Маркеса. Тем не менее с той поры – а прошло десять лет – я не написал больше ни одной книги. Не счел себя вправе.

Я до сих пор получаю за книгу деньги, очень много денег. И мое молчание только добавило мне денег. Пресса гадает, почему я больше не пишу и не даю интервью. Меня окрестили Кишиневским затворником. Все гадают, где я прячу новую рукопись. Говорят, что не я написал ту, первую. Говорят, что я, словно Сэлинджер, с которым меня лестно сравнивают, забиваю новыми текстами письменный стол и не хочу их публикации при жизни. Говорят… Много чего говорят.