Джин Рис - Путешествие во тьме

— Это твоя квартира? — он огляделся вокруг.

— Нет, я живу здесь вместе с подругой — мисс Гейнор. Это ее квартира.

— Я был очень огорчен, когда узнал, что ты нездорова, — сказал он. — Что случилось?

Когда я все рассказала, он подался вперед в своем кресле и уставился на меня. Он выглядел очень свежим и чистеньким, и добрым. Глаза его блестели, как голубое стекло, а длинные ресницы постоянно подрагивали. Он уставился на меня — и я прочла вопрос в его глазах.

— Нет, я не говорю, что это Уолтер. Я не знаю, от кого.

Он откинулся назад в кресле и несколько минут ничего не говорил. Наконец он произнес:

— Без сомнения, Уолтер тебе поможет. Конечно, он сделает это, дорогая. Не надо огорчаться. Конечно, он все сделает. Что тебе нужно?

— Я хочу избавиться от него, — сказала я.

— Понятно, — сказал он.

Он говорил что-то, но я не слышала ни слова. Потом его голос смолк.

Я сказала:

— Да, я знаю. Лори сказала мне, куда обратиться. Эта женщина хочет сорок фунтов, обязательно золотом. Она не возьмет ничего другого.

— Понятно, — снова сказал он, — хорошо, ты получишь эти деньги. Не терзайся, не надо быть такой несчастной.

Он взял мою руку и похлопал ее.

— Бедная малышка Анна, — его голос стал очень добрым, — как жаль, что ты столько перенесла.

Голос его звучал очень сердечно, но взгляд был холодным и непроницаемым, как стена. Высокая, гладкая, неприступная стена. Никакие контакты невозможны. Нужно быть ненормальной, чтобы не понять этого.

— С тобой все будет в порядке. Ты должна взять себя в руки, забыть обо всем, что было, и начать сначала.

— Ты так думаешь? — проговорила я.

— Конечно, — сказал он, — ты забудешь про это, и все будет так, словно ничего не случилось.

— Хочешь чаю? — предложила я.

— Нет, спасибо.

— У меня есть виски с содовой.

Я тоже выпила — как ни странно, меня от виски не тошнило. Пока мы пили, он сообщил, что одна его знакомая сделала это, и что она говорила, что это совсем не страшно, не стоит переживать.

Я сказала:

— Я переживаю не из-за этого. Просто иногда я хочу, чтобы он был, но потом начинаю думать, что если я его оставлю, то вдруг он… Вдруг с ним будет что-то не так. Я все время об этом думаю, в этом все дело.

Винсент сказал:

— Моя милая девочка, все это ерунда.

Он помолчал, потом проговорил:

— Не понимаю. Просто не могу этого понять. Неужели из-за денег? Да нет, не могло такого быть. Ты должна была знать, что Уолтер позаботится о тебе. Он бы все устроил. Он страшно переживал, когда ты пропала и не сообщила ему, где ты. Он несколько раз говорил мне об этом. Он бы все устроил.

— Ну да, каждая суббота каждого месяца, — сказала я, — расписка в получении прилагается.

— Не надо так говорить. Ведь теперь-то ты будешь рада этому?

Я не ответила.

— Это твой постоянный адрес? Можно писать сюда? Ты останешься у своей подруги?

— Только дней пять.

— А потом где ты будешь?

— Еще не знаю, — сказала я. — Лори говорила мне о квартире на Лэнгем-стрит.

— Ты знаешь, сколько придется платить за квартиру?

— Два фунта в неделю.

— Хорошо. Об этом не беспокойся, — он кашлянул. — Что касается сорока фунтов… когда ты хочешь их получить?

— Мне надо сначала с ней увидеться. Ее зовут миссис Робинсон. Сначала мне надо с ней встретиться и все выяснить.

— Очень хорошо, — он снова кашлянул, — ты тогда сообщи мне. Когда будешь писать, — пиши мне, а не Уолтеру. Он еще некоторое время пробудет за границей.

— Спасибо тебе большое, — сказала я, — ты жутко добр.

Он взглянул на фотографию Лори на камине.

— Это твоя подруга? — поинтересовался он. — В жизни она такая же хорошенькая, как на фотографии?

— Да, — сказала я, — еще лучше.

— Уверен, что я ее где-то видел.

— Может быть, — сказала я, — у нее много друзей.

— Она очень хорошенькая. Но грубовата, немного грубовата, — он как будто говорил сам с собой, — они все становятся такими. Такая жалость.

Он помолчал.

— Да, кстати, — вновь заговорил он, — еще один вопрос. Если у тебя сохранились какие-нибудь письма от Уолтера, я вынужден попросить у тебя их. Мне очень жаль, — продолжал он, — но я настаиваю на этом.

Я пошла и взяла письма. Я не стала их смотреть. Сверху лежала открытка: «Жди меня в такси на углу Хай-Хилл и Дувр-стрит сегодня в одиннадцать вечера. Застенчивая Анна, я люблю тебя. Всегда твой, Уолтер».

— Здесь всё? — спросил Винсент.

— Это все, что я сохранила, — ответила я, — обычно я не храню письма. Да, вот еще одно, которое он прислал из Парижа с сообщением о том, что ты придешь ко мне, — возьми его тоже.

Я вынула письмо из сумочки и протянула ему.

— Ты очень милая девушка, действительно милая. А теперь послушай, не надо забивать себе голову всякими мыслями. Ты просто должна понять, что все постепенно изменится… И все будет в порядке. Ты уверена, что здесь все письма?

— Я ведь уже сказала тебе.

— Да, конечно, он неестественно рассмеялся. — Ну что ж, я тебе верю.

— Я рада. Куда ты поедешь отсюда?

— Кто, я? А что?

— Мне просто хочется знать. Не могу представить себе, что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда.

— Я собираюсь за город, — сказал он, — до вторника, если все будет в порядке.

— Что ты будешь там делать?

— Ну, буду играть в гольф и дышать воздухом.

— Как мило, — сказала я. — Как поживает Жермен?

— О, замечательно. Она вернулась в Париж. Ей не нравится в Лондоне.

— За городом, должно быть, хорошо.

— Да, — согласился он, — там свежий воздух.

— Ты писал мне об этом, — напомнила я, — в своем письме.

— В каком письме? Ах, да, да, припоминаю.

— Только не проси меня его отдать, — сказала я, — я его выбросила.

— Послушай, не надо унывать, — сказал он, — все в конце концов уладится. Я не вижу оснований для беспокойства.

Когда вернулась Лори, я плакала. Она сказала:

— Господи, ну что ты ревешь? Какой в этом смысл? Ты обо всем договорилась?

— Да, — ответила я.

— Тогда о чем же плакать?

С ней пришел д'Адгемар. Он сказал: «T'en fais pas, mon petit. C'est une vaste blague»[55].

7

Спальня в квартире миссис Робинсон была очень чистенькой, на столе в вазе стояла мимоза.

Она вошла с улыбкой. Она была швейцарка — французская швейцарка.

Улыбнувшись ей, я сказала:

— Elle sont jolies, ces bleurs[56].

Я хотела показать ей, что знаю французский, хотела ей понравиться.

Она сказала:

— Vous trouves? On me les a donnes. Mais moi, j'ai horreur des fleurs dans la maison, surtout de ces fleursla[57].

Она была высокой, полной и довольно красивой и вся так и светилась здоровьем. На ней было красное облегающее платье, несколько безвкусное, если принять во внимание ее полноту. Я подумала: «Она не очень-то похожа на француженку». Я подала ей небольшой холщовый мешочек с деньгами. Я и не подозревала, что золото такое тяжелое.

Она улыбнулась, кивнула и, жестикулируя, стала говорить мне о том, что я должна делать после. Это было единственное, чем она походила на француженку, — привычка жестикулировать.

Она налила мне немного бренди.

— А я думала, дают ром.

— Comment?[58]

Я выпила его очень быстро, но совсем не опьянела. И мысленно твердила: «Она ужасно опытная. Лори говорит, что она страшно опытная».

Она вышла, и я закрыла глаза. Я не хотела видеть, что она будет делать. Почувствовав, что она стоит рядом, я проговорила:

— Если я не смогу терпеть и попрошу вас остановиться, вы сделаете это?

Она сказала таким тоном, как будто разговаривала с ребенком:

— Да, да, конечно, конечно.

…Земля уходила у меня из-под ног. Очень медленно. Так медленно…

— Хватит, — взмолилась я, — прекратите.

Она не ответила. Я не могла пошевелиться. Слишком поздно, уже слишком поздно.

Она сказала: «Всё», — и шумно вздохнула.

Я открыла глаза. Я продолжала плакать. Она отошла от меня. Я села и почувствовала, что все теперь стало другим. Она подала мне мою сумочку. Я вытащила оттуда носовой платок и вытерла лицо.

Я подумала: «Все кончено. Кончено?»

Она сказала:

— Все будет хорошо. Через две-три недели все пройдет.

— Все пройдет?

— Будьте уверены.

Она улыбнулась и вежливо произнесла:

— Vous etes tres courageuse[59].

Она похлопала меня по плечу и вышла, а я стала одеваться. Потом она вернулась и проводила меня до двери. На пороге она пожала мне руку и сказала:

— Alors, bonne chance[60].

Я вышла наружу. Мне было страшно переходить дорогу, а потом я почувствовала еще больший страх, потому что мне показалось, что дома по обеим сторонам улицы вот-вот опрокинутся на меня, а мостовая выскользнет из-под ног. Но больше всего я боялась людей, которые шли по улице, потому что я умирала; и именно поэтому любой из этих людей мог подойти и сбить меня с ног или показать мне язык. Как тогда, дома, когда был маскарад и одна девчонка подкралась ко мне сзади, а когда я оглянулась, высунула длинный язык через прорезь в маске.