Сергей Григорьев - Морской узелок. Рассказы

— Коли так, то и нам лестно послушать! Расскажите, кавалер, почуднее. Вот про глаз вы все намекаете, — просили солдаты Пустякова.

— Ладно! Будет вам, ребята, сказка.

В костер подбросили дров, чтобы огонь горел веселее, чтобы всем стало ясно видно лицо Пустякова. Он начал так:

— Горячо — так не холодно. Мокро — так не сухо. Горько — не сладко. Радость — не горе. Веселье — не печаль. Шерсть — не мочало. Конец — не начало. А только, братцы, плохое то начало, в коем конца не видать. А коли так, то прямо вам, судари мои, и брякну: глаз-то у Кутузова не стеклянный, а ледяной!

— Слыхали? — с возмущением воскликнул сержант Клычков.

— Да, братцы, конечно, это верно: с д е л а н н ы й глаз у его светлости князя Кутузова, только сделан он не из стекла, а изо льда. Ледяной глаз…

— Да отчего же он не тает? — спросил Ванюша, разиня рот.

— Спрашивать можно: «Отчего не тает?» Отвечаю: а потому не тает, что сделан сей глаз в той земле, где свечи изо льда делают. Ну, как самая простая сосулька, что с крыши весной висит, только с фитилем. Зажгут фитиль — горит свеча холодным огнем, лед тает, словно воск, по свече стекает, оплывает, застывает…

— Ну, ну! Да где это может быть?

— А вот послушай да молчи. Ты спросил — я тебе ответил. И сам спрошу, и сам себе отвечу. Почему это, братцы, на меня Финоген Клычков зверем сейчас глядит? Отвечаю: потому что душу я его смутил своей сказкой. Смутил я трезвый разум друга. Слыхали, он сказал: Кутузов — огнедышащий вулкан, покрытый снегами. Это он у меня занял, от меня узнал. Там, где ледяные свечи делают, и вулканы дышат огнем под снегом. Вон, глядите на моего дружка: он закурить хочет, уголек пальцами берет. И не жжет огонь пальцы. Это оттого, что Клычков вместе со мной в той земле побывал, где Кутузову отлили ледяной глаз… И уж кто в той земле побывал, тому и огонь не горяч и мороз не холоден.

Пустяков помолчал, и все смотрели, как Клычков раздул уголек, держа его в пальцах, и закурил трубку.

— Где та земля, я вам доказывать не буду, — захотите, сами дойдете… И Кутузов в ту землю не сразу попал. Спервоначала он не того искал. Приехал он после Шумы в Санкт-Петербург явиться к Екатерине. Глядит на него царица: мужчина по всем статьям хоть куда, а на правом глазу черная повязка. Пожалела Екатерина и говорит:

«Поезжайте, мой друг, за границу, там, я слыхала, глаза вставляют такие, что от настоящего не отличишь, — только что не смотрит».

«Мне надо такой глаз, — отвечает Кутузов, — чтобы смотрел лучше прежнего».

«Таких вставных глаз в Европах не делают».

«Да уж только пустите за границу, я таких мастеров сыщу!»

«Поезжайте, голубчик».

Приехал Кутузов перво-наперво к немцам, в Берлин, начал искать мастеров глазного дела. Хороши мастера в Берлине: и руки и ноги делают — целого человека могут составить, а такого глаза, какой Кутузову надобен, никто сделать не берется. Прусский король Фридрих Второй услыхал, что приехал в его столицу русский полковник, всюду ходит, что-то выспрашивает. «Уж не шпион ли?» — подумал Фридрих и зовет Кутузова обедать в свой беззаботный замок Сан-Суси. Приехал Кутузов в Потсдам, угостил его Фридрих. За выпивкой разговорились. Пробовал король выспрашивать Кутузова, как и что в России, не собирается ли Суворов опять воевать и с кем. Кутузов на все отвечает Фридриху, что-де мне ни до чего нет теперь дела: мне нужно глаз сделать! Король говорит: «Таких глаз в моем государстве не делают, чтобы все видеть насквозь. Да и во всей Европе едва ли. Разве что в Париже: там делают лучшие глаза. Гостил у меня один француз, Вольтер — большой учености человек, — он, наверное, знает, где делают такие глаза». А сам подумал: «Да, сделай тебе еще такой глаз! Да ты и так, одним глазом, у меня все высмотрел!» И верно: отписал Михаил Илларионович в Петербург все подробно, что видел, что слышал. «Авось, думает, пригодятся России мои записи». А из Петербурга отвечают: поезжайте в Париж.

Взял Кутузов у русского посла в Берлине сколько надо денег и думает: «Сем-ка я схитрю. Поеду сначала в Вену — надо пользоваться удобным случаем Европу поглядеть».

Приехал в Вену — видит сразу: горазды австрияки пиво пить, плясать, в музыку играть — весело живут. У таких хороших мастеров быть не может: легкомысленный народ. Так и отписал в Петербург. И поехал дальше, а Париж себе на закуску оставляет. В Венецию поехал, — нет глазных мастеров. В Амстердам — не делают таких глаз. В Лондон — тоже. Отовсюду Кутузов царице пишет, что видел, что слыхал. Наконец: «Еду в Париж». Приехал — и прямо к Вольтеру. Смотрит: сидит в креслах на подушке пуховой худенький старичок, одет в лисий тулупчик — прислала ему этот тулупчик Екатерина. Под ногами у Вольтера грелка с кипятком. По всему видать, человек прощается с теплотою жизни. А глаз у Вольтера острый, холодный, — даже у Кутузова по спине мороз пробежал. «Вот бы мне такой глаз!» — подумал. А Вольтер усмехается, коготками по локотникам кресла постукивает и говорит птичьим голосом: «Да, да, писала мне царица про вашу, мусье Кутузов, нужду… Дивлюсь я на вас, русских. Все вы вдаль смотрите, в чужих странах блага ищете, а что у вас самих под носом, не видите…» — «Как это так, мусье Вольтер?» — «А так: глаз, какой вам, мусье Кутузов, нужен, могут сделать только в России». — «Да что вы, мусье Вольтер?! Где же?!» — «Скажу. Надо вам ехать от Санкт-Петербурга через Финляндию прямо на полночь, до самого Ледовитого моря-океана. Там, на берегу, и живет Оптик и те самые глаза делает. Только редко кому он делает. Трудно будет вам его уговорить!» Ну, уж на это Кутузова взять. Теперь, в старости, он всякого словами обольстить может, да и тогда, молодой, уж был говорок! «Я всякого могу, мусье Вольтер, уговорить…» — «Отлично! А как царица вам без глаза домой ворочаться не велела, вы можете заказать себе пока на время глаз здесь, тут недурно делает глаза один мастер по имени Буассон. А о том Оптике на Ледовитом океане лучше никому не говорить. Пусть это будет между нами… До свиданья!»

Простился Кутузов с Вольтером, пошел к Буассону. Сделал ему француз голубой глаз, научил, как надо вставлять, а на ночь вынимать и в воду класть; вытирать мягкой тряпочкой, чтобы не поцарапать. С тем Кутузов и домой вернулся. Начальство им довольно осталось. «Очень, говорят, полковник, вы всё хорошо о Европах нам написали. Чем вас наградить, не знаем!» Кутузов отвечает: «Пошлите меня, милостивые государи, служить в Финляндию». Про Оптика, само собой, Кутузов молчит. «Извольте, полковник! Мы согласны. Хотя дивимся: все просятся на теплые воды, в южные страны, а вам желательна Финляндия — там песок, болота, камень, лес! Скучная земля!» — «Там климат очень полезен для моего здоровья!» — говорит Михаил Илларионович.

Так! Приехал он в Финляндию и сказался больным, никого не велел к себе пускать, а сам надел полушубок, шапку, катаные сапоги и с заднего крыльца прямо в лес — держит путь по магнитной стрелке на полночь.

Долго ли, коротко ли он шел, говорить не будем. Нахолодался, наголодался, сапоги разбил, о чапыжник оборвал все на себе — всего было. Только все превозмог и вышел к морю-океану. Шумит, гремит море-океан, зеленый, вроде бутылочного стекла. А утесы — черные, и по ним белыми платками летошний снег лежит. Подивился Кутузов на эту красоту и стал искать, где Оптик находится. Спросить некого, местность пустынная. «Должно быть, — думает Кутузов, — посмеялся надо мной Вольтер, и никакого Оптика у нас не существует. В Европах уж на что мастера, а настоящих оптиков нет. Где уж нам!» Видишь ты, до чего его усталь довела: в России усомнился. Сел на камушек, отдохнул, одумался. «А может быть, Вольтер и правду говорил, да сам я приметы спутал или стрелка у меня неверная, не туда показывает? Сем-ка я, — думает Кутузов, — подамся назад, приму несколько к восходу солнца, в русскую сторону».

Пошел разочарованный. Хоть берега он и не держится, а берег загибает вправо, а с левой руки все шумит море-океан.

Начались населенные места. До чего же обрадовался Кутузов, услышав человеческое слово! Живут русские люди, бородачи, кондовый народ, рыбу ловят, сено косят; у кого три коровы, у кого пять, а то и пятнадцать. Богато живут. Бабы в парчовых сарафанах, в жемчугах.

Идет Кутузов. Ох, далека русская дорога! Ах, велика ты, мать-пустыня! Об Оптике Кутузов молчит: еще на смех поднимут. Только обиняком, с осторожностью, намеками — нет, никто не слыхал про таких мастеров.

Идет дальше. И все Россия, Россия… И уж концу света надо быть — и увидел на краю земли Кутузов, за лесами, высокие горы под облака уходят маковками. А одна гора всех превыше, держит седую голову под облаками — и из вершины огонь и дым. Дышит гора огнем и потому называется огнедышащим вулканом. Понял Кутузов, что дошел до края. За горами начинается другой океан.

Грустно стало Кутузову. Едва он добрел до селения, попросился ночевать. Пустили. Позволили на печку залезть, а сами хозяева за столом сидят, с каким-то проезжим разговаривают. Речь идет о том, чтобы сделать ключ от денежной шкатулки: ключ проезжий потерял, а ломать шкатулку жалко.