Иди за рекой - Рид Шелли

Я замялась, потому что – да, я хотела пойти рядом с ним, но что‐то меня удерживало – не то приличия, не то неподдельная подростковая стеснительность. А может, дурное предчувствие.

– Нет, спасибо, – сказала я. – Я не могу… В смысле… Я же даже не знаю, как вас…

– Уил, – перебил он меня, я даже не успела спросить. – Уилсон Мун.

Он позволил своему полному имени какое‐то время позвенеть у меня в ушах, а потом приблизился ко мне с протянутой рукой:

– Очень приятно с вами познакомиться, мисс Виктория.

Внезапно он стал очень серьезным и ждал, чтобы я шагнула в пространство между нами и дала ему руку.

Я в смущении помедлила, а потом присела в реверансе. Не знаю, кто из нас удивился сильнее. Я не делала реверансов с тех пор, как была совсем маленькой и ходила в воскресную школу, но это было единственное движение, которое в панике пришло мне в голову, уж слишком страшно было дотронуться до его руки. Я тут же почувствовала себя ужасно глупо и приготовилась, что сейчас он надо мной засмеется, но этого не произошло. Его улыбка растянулась на все лицо – стала широкой, яркой и искренней, но уж никак не насмешливой. Он с пониманием дела кивнул, опустил руку, сунул ее в карман грязного комбинезона и замер рядом со мной.

Тогда, застыв неподвижно под его пристальным взглядом, я понятия об этом не имела, но со временем узнаю, что Уилсон Мун воспринимает время и большинство других явлений совсем не так, как обычные люди. Он никогда никуда не спешил, не волновался, что время тратится впустую, и затянувшееся молчание между двумя людьми не считал неловкой пустотой, которую необходимо наполнить болтовней. Он редко задумывался над будущим, а уж о прошлом размышлял и того реже, зато текущий момент зачерпывал обеими руками – и восхищался каждой его мельчайшей подробностью, не извиняясь и не чувствуя, что должно быть по‐другому. Ничего этого я не могла знать, когда стояла как вкопанная на Мейн-стрит, но мне еще предстояло постичь его особую мудрость и со временем воспользоваться ею, когда она окажется мне совершенно необходима.

Так что – да, я передумала и приняла приглашение в тот октябрьский денек пройтись по Мейн-стрит бок о бок с парнем по имени Уилсон Мун, который перестал быть для меня незнакомцем.

Хотя весь наш разговор сводился к шуточкам и прогулка вышла короткой, к тому моменту, когда мы дошли до постоялого двора и поднялись по ветхим ступенькам крыльца, обоим не хотелось расставаться. Я топталась рядом с ним на разбитом пороге, и сердце в груди неслось как угорелое.

О себе Уил почти ничего не сказал. Даже когда я спросила, пишется ли “Уил” с одной “л”, раз это сокращение от “Уилсон”, он только пожал плечами и ответил:

– Как угодно.

Единственное, что я в тот день узнала о Уилсоне Муне, это что он работал на угольных шахтах в Долоресе и сбежал.

– Просто вдруг разом все осточертело, – объяснил он. – Как будто голос в голове сказал: “Уходи, сейчас же”.

Вагоны с углем, предназначенные для узкоколейки Дуранго – Сильвертоун, были, как он рассказал, уже нагружены и готовы к отправке, раздался свисток поезда, и Уил воспринял это как призыв – долгий, пронзительный, настойчивый. Он знал лишь одно: эти вагоны отправляются в какое‐то совсем другое место. И когда поезд медленно и тяжело потащился вперед, Уил взметнулся по ржавой лестнице вагона и прыгнул на теплую черную перину из угля. Начальник его заметил и некоторое время гнался за поездом, крича, бранясь и яростно размахивая шляпой. Вскоре и бригадир, и шахты стали едва различимы вдали, и Уилсон Мун развернулся лицом навстречу ветру.

– Вы даже не знали, куда направляетесь? И куда в конце концов попадете? – спросила я.

– Да какая ж тут разница, – ответил он. – Что одно место, что другое – все равно, разве нет?

Единственным местом, которое я знала, была Айола и земля, которая тянулась за ней вдоль широкого прямого отрезка реки Ганнисон. Наш городок южной своей оконечностью прижимался к холмам Биг-Блю, а западной и северной упирался в громадные Лосиные горы. На востоке вдоль реки разматывалось длинным хвостом лоскутное одеяло полей и пастбищ. Мы с братом родились в фермерском доме, который мой отец унаследовал от своего отца, на высокой железной кровати, которая занимала половину бледно-желтой комнаты, укрытой в дальней части постройки, комнаты, которая предназначалась только для родов и гостей, пока дядя Ог после аварии не перебрался к нам жить. Ферма у нас была совсем обыкновенная и размера тоже невыдающегося, всего сорок семь акров, включая все хозяйственные постройки, дом и гравийную подъездную дорожку, длинную, как волчий вой. Зато от амбара до задней линии ограды на нашей земле росла единственная во всем округе Ганнисон персиковая роща, и персики она приносила сочные, румяные и сладкие. Восточную границу хозяйства огибали извилистые берега ручья Уиллоу-крик, вода в нем была ледяная – только-только со снежных вершин – и с охотой разливалась по рядам деревьев и скромным грядкам картофеля и лука. По ночам речка пела колыбельную под окном моей комнаты, убаюкивая меня, лежащую в железной кровати с шишечками, в которой я спала почти каждую ночь своей жизни. Восход над далекой горой Тендерфут и ежедневные протяжные гудки трех поездов, проезжающих через станцию на окраине города, служили мне самыми надежными часами. Я знала наизусть, как косо заглядывает в кухонное оконце послеобеденное солнце и как ложится оно поперек длинного соснового стола по утрам зимой. Я знала, что изо всех полевых цветов первыми по весне у нас на ферме появятся крокусы и фиолетовая живокость, а последними – иван-чай и золотарник. Я знала, что, стоит подняться над водой выбравшимся из личинок мушкам-поденкам, как дюжина горных ласточек бросится к реке, и в ту же самую секунду к закинутой отцом удочке взметнется радужная форель. А еще я знала, что самые жестокие грозы, дьявольски темные и зловещие, почти всегда приходят из‐за северо-западных вершин и что всякая певчая птица, каждый ворон и каждая сорока умолкают за секунду до того, как разверзнутся небеса.

Так что – нет, в моем представлении одно место не было точь‐в-точь таким же, как все остальные, и я с удивлением смотрела на этого парня, который, похоже, понятия не имел о том, что такое дом.

– А как же ваши вещи? – спросила я, заинтригованная его бродяжьей жизнью.

– То же самое, – сказал он, пожав плечами и улыбнувшись так, будто знал о вещах нечто такое, чего я не знала, и в конечном итоге оказалось, что так оно и есть. Ему предстояло научить меня, какой настоящей ощущается жизнь, если разгрузить ее от всего лишнего и оставить только самое необходимое, и, когда это с тобой произойдет, ты больше не будешь видеть смысла ни в чем, кроме решимости жить дальше. Скажи он мне это тогда, я бы ему не поверила. Но время дергает нас за нитки.

Я не смогла придумать себе повод, чтобы зайти вместе с ним на постоялый двор Данлэпа. Даже если закрыть глаза на то, что я явилась сюда в компании незнакомого парня, девушкам не полагалось заходить в ночлежку без серьезной причины и заслуживающего доверие сопровождающего. К тому же близилось время ужина, и на мне по‐прежнему висела отвратительная задача – вытащить Сета из‐под навеса, где играли в покер, и доставить его домой раньше, чем отец вернется, когда увяжет последние запасы сена мистера Митчелла.

Я уведомила Уила о том, что нам пора прощаться, выдохнув печальное: “Что ж…”, но при этом осталась на месте и не развернулась, чтобы уйти. Я надеялась, что он сам догадается и сам сделает следующий шаг, но он, как и прежде, сохранял безмятежное спокойствие, улыбался мне и время от времени посматривал на небо, будто читал что‐то в легких облаках наступающего вечера.

– Наверное, я уже пойду, – произнесла я наконец. – Ужин готовить и все такое.

Уил опять взглянул на небо, а потом спросил, встретимся ли мы на следующий день, чтобы я ему тут все показала, угостила куском пирога или чем‐нибудь вроде того.

– В конце концов, – добавил он, – вы единственная, кого я знаю в этом чудо-городишке.