Сволочь - Юдовский Михаил Борисович

— Как первый человек, — заметил я.

— Не понял? — повернулся ко мне Витя.

— Судя по Библии, бог тоже создал человека без единого гвоздя.

— Слышь, американец, — молвил Витя. — Ты давай не богохульствуй. Я человек серьезный, партийный, мне это не нравится….

— Извини, — потупился я. — Кто ж знал, что у тебя такое изысканное раздвоение личности.

В это время к нам подскочил шустрый официант с блокнотом и ручкой наизготовку.

— Значит так, — деловито распорядился Витя. — Нарезочки, салатиков, солений, колбаски домашней смаженой… Водочки, само собой… Вина для девушек… А там поглядим, как разгуляемся.

— Усе моментом, — вежливо кивнул официант, хотя насмешливый его взгляд, казалось, спрашивал: «А пузо не трісне?»

Кроме нас, посетителей в ресторане насчитывалось человек десять. Это были местные гуцулы, сидевшие небольшими компанийками по два-три человека. Женщин не было вовсе, только мужчины — поджарые, смуглолицые, с печально обвисшими усами. Неподалеку от нашего стола расположились двое. Они неторопливо попивали водку, столь же неспешно и без видимого аппетита закусывали и негромко переговаривались.

— Така курва, — со спокойной горечью рассказывал один другому, — така, вуйко, курва, що таких курв ще пошукати. Як вже приїхала сюди, москалиха бісова, так отдихай культурно та й іншим давай, а не носа крути. Кажу їй так цивільно, з решпектом: приходь, курва, до мене. Не хоче, курва. Тоді, кажу, я до тебе прийду. Знов, курва, не хоче. Я людина інтелігентна, тож все одно навідався. Приїхав на ровері, попукав у двері, попукав у шибку — не відчиняє, курва. Я їй кричу: «Відчини! Відчини!» А вона мені на своїй москальській мові: «Ветчины нету, колбасу ешь!..»

Наконец нам принесли выпивку и закуску. В одних бутылках загадочно темнело вино, в других прозрачно мерцала водка, на маленьких сковородках шипели, свернувшись в кольца, жирные румяные колбаски.

— Ну что, — сказал Витя, поднимая полную до краев рюмку, — не будем долго намазывать на хлеб, а просто выпьем.

В тот вечер пил Витя отменно, так что его ответственное лицо в скором времени раскраснелось и стало смахивать на вполне безответственную рожу. Закусывал он тоже недурно. Прочие мало от него отставали, и посетители-гуцулы стали поглядывать на наш стол с насмешливым удивлением. Видимо, умение повеселиться и пожрать, столь щедрой волной захлестнувшее центр, восток и юг Украины, до западных ее областей докатилось тихим прибоем. От водки и еды стало жарко, мы все чаще, поодиночке и компаниями, выходили на улицу — покурить и просто подышать морозным воздухом. Я встал у изгороди, выпуская в стылую до хруста зимнюю тьму голубые струйки дыма. Вокруг темнел лес. Над ним раскинулось ясное небо в звездах. В зале ресторана заиграла музыка, смешиваясь с шумом голосов и звоном посуды. Я докурил и бросил бычок в снег, но возвращаться в ресторан не хотелось. Тут ко мне слегка заплетающейся походкой приблизился Павел.

— Привет, — сказал он.

— Вообще-то, виделись сегодня, — ответил я.

— То не в счет, — заявил Павел. — То мы трезвыми виделись… А теперь мы пьяные.

— Верно, — согласился я. — Привет, Паш.

— Привет. Пошли… это… пожурчим.

— Неохота в ресторан возвращаться.

— И мне неохота. Пошли в лес журчать. Как эти. ручейки.

— Ну, пошли.

Мы отошли от шумного ресторана и углубились в чащу, где росли ели в соседстве с буками.

— Ты кого выбираешь? — спросил Павел.

— В смысле?

— Ель или бук? Шо описывать будешь?

— Да мне без разницы.

— Тогда я бук выбираю…

— Достойный выбор.

Мы расположились под двумя соседними деревьями.

— Майкл, — проговорил Павел, задрав голову вверх и рассматривая ночное небо между кронами деревьев.

— Чего?

— А в Америке звезды на небе такие же?

— Почти. Только их пятьдесят штук и к ним приделаны красные и белые полоски.

— Как приделаны?

— Не знаю. Специальным клеем, наверное.

— Майкл, — снова сказал Павел.

— Чего?

— Шо ты мне брешешь!

— Про что?

— Про клей. Я. это. вообще-то, доверчивый. Но про клей ты брешешь. Ведь брешешь?

— Брешу.

— А зачем?

Я задумался.

— Интересный вопрос, — сказал я.

— А ответ?

— Ответ, наверно, тоже интересный.

— А какой?

— Да я, Паша, точно не знаю. Одни врачи говорят, что обмен веществ такой, другие, что группа крови такая.

— Так ты… это… болен?

— Я, Паша, серьезно болен.

— Заразно?

— Очень. Ты бы журчал от меня подальше. А то, сам знаешь, воздушно-капельным путем.

— Ничего себе, — пробормотал Павел, на всякий случай упрятывая хозяйство обратно в ширинку. — Раньше. это. предупредить не мог?

— Ладно, не бойся, — успокоил я его. — Набрехал я. Наврал. Пошутил. Нет у меня никакого обмена веществ. И группы крови нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Как же ты дальше будешь?

— Как-нибудь выкручусь. Хошь, один секрет расскажу?

— Давай.

— Никакой я на самом деле не американец. И в Америке никогда не был.

Паша осклабился.

— Ты. это. хорош брехать, Майкл. А то совсем заврался. Не американец он.

— Да, — задумчиво проговорил я, — вот и ответ.

— Какой ответ?

— Почему я брешу.

— И почему?

— Хочу, чтоб мне верили. А правде не верят. Пошли еще водки выпьем. Воздушно-капельным путем.

Мы вернулись в ресторан. Группа наша, между тем, рассыпалась. Одни вышли подышать воздухом, другие танцевали. Краем глаза я заметил Ярика и Лесю, интимно прижавшихся друг к дружке в медленном танце. За столом осталась лишь Тася, над которой, чуть покачиваясь, возвышался пьяненький гуцул. Рядом в качестве поддержки застыл его чуть более трезвый на вид приятель.

— Хочу вас погуляти, — галантно втолковывал гуцул.

— Как это? — испуганно спрашивала Тася.

— До бумцика запросити.

— Не понимаю…

— Курва. Танцювати прошу.

— Я не хочу.

— Так не можна, що не хочеш. Прошу до бумцика. Гуляти прошу.

— Эй, — сказал я, подходя, — ты глухой? Не хочет она, чтоб ты ее гулял.

Гуцул удивленно глянул в мою сторону.

— Ти хто? — спросил он.

— Чорт, — привычно отозвался я.

— Який чорт?

— Такий чорт, що під мостом сидить.

Гуцул посмотрел на своего приятеля.

– Є такий чорт, — авторитетно кивнул тот. — Казали добрі люди. Як ніч, так під мостом сидить, матюкається, падлюка, добрим людям у пику снігом кидає.

— От най і йде під міст. — Гуцул снова повернулся к Тасе: — Прошу цивільно до бумцика, курва.

— Эй, — я ухватил его за плечо. — Что непонятно? Не будет она с тобой бумцик делать.

— Майкл, — вмешался Павел, — а давай я его. эта. по морде тресну.

— Вже й по морді! — Гуцул возмущенно обратился к своему другу.

– Є і такі,— снова кивнул тот. — Понаїдуть у гості й добрих людей по морді тріскають.

— Майкл, — опять вмешался Павел, — а не надо по морде. Ты это… плюнь в него… воздушнокапельным путем.

— Що значить плюнь? — обиделся гуцул. — Це вже, курва, просто паскудство. Це вже йти на двір і битися.

— Вольдемар, не гарячкуй, — остановил его приятель.

— Вольдемар? — изумился я.

— Но. А що? Пішли битися.

— Пошли.

— Майкл. я это. с тобой! — заявил Павел.

— Не надо, — сказал я. — Ты за Тасей присмотри. А то Вольдемаров друг такая падлюка, что тоже может к ней с бумциком прицепиться.

– І такі люди є,— философски кивнул приятель-гуцул.

Мы с Вольдемаром вышли на улицу.

— Ну, — сказал я, — сразу драться будем или покурим сперва?

Вольдемар задумался.

— Запалимо, — проговорил он. Затем достал из кармана пачку «Дойны» и протянул мне: — Прошу.

— Дякую, — поблагодарил я. — «Столичные» будешь?

— Давай.

Мы обменялись сигаретами и закурили.

— Файна ніч, — заметил Вольдемар.

— Ага, — согласился я.

— Погода у цю зиму така… дуже файна.

— Факт.

— Врожаї, ачей, файні поспіють.