Складки (сборник) - Кислов Валерий Михайлович

… тот что живее всех живых…

… бессменный вождь в советском аппарате…

… мумифицированный миф в центральном зиккурате…

… о в рифму…

… то есть с установкой на управляемый демократизм и федеральный татаромонголизм…

… какова формулировка…

… национализировать убытки и приватизировать…

… эти самые как их…

… да не придатки…

… на кой хрен им наши придатки ну хрен то ведь можно употреблять ведь он не табуирован…

… так вот не придатки а эти как их…

… прибытки…

… нет не прибытки а как-то иначе ну да хрен с ними…

… так вот не зная меры ни в страстях ни в помыслах достигая неблагородных целей неблаговидными средствами…

… и тем самым демонируя…

… демонтируя…

… нет демонстрируя это…

… как это…

… единство униформы и содержания…

… под стражей ха-ха…

… в диалектическом понимании исключительной роли…

… отдельных особей в истории человеческих эрекций эякуляций и соответственно популяций…

… о чем ты дружочек и понятия не имеешь хотя истинно…

… инстинктивно живешь сообразуясь и не ропща…

… а вот у меня редко получается не ропща…

… ну давай несуетливо…

… например за то чтобы нас хватило…

… нам хватало терпения «удивлять мир отсутствием поступков и опрятностью чувств» это я одного писателя неместного цитирую…

… и оставалось это как его ну хотя бы немного…

… а кстати у нас что-то еще осталось…

… так вот…

… оставалось немного светлой радости тихой грусти и…

… этого как его…

… этой как ее…

… ну ее…

… ну давай несуетливо…

… а давать-то уже нечего а я еще хотел про метафизику…

… мы ведь с тобой вроде бы и не того совсем не суетились а уже все…

… не иначе как этот с крыльями помог…

… вон легок на помине дескать пора поберечься хотя еще не понятно кто кого бережет…

… сколько раз так было ситуация хуже некуда а от него ни слуху ни духу ни вестей ни костей…

… а вот к распитию заявляется каждый раз причем под конец когда пить уже нечего и многозначительно молчит и грустно улыбается…

… вон смотри головой качает дескать хватит а чего хватит почему хватит…

… хотя может он и прав…

… я уже вы…

… выгорел…

… выговорил…

… выговорился…

… и как всегда слегка зача…

… заплеча…

… запечалился как…

… как всякая божья тварь после совокупления…

… чего это я вдруг про совокупления видать пора за…

… за это самое…

… да и ты дружок уже вы…

… выгулял…

… выгулялся и чу…

… чуть заскучал а значит скоро начнешь сук…

… скулить…

… я же тебя знаю…

… а мне вдруг вздумается тебе как в прошлый раз подвывать…

… и нагрянут в этот скверик правоохранительные органы и за несанкционированное собрание без согласования и намордника задержат нас и отвезут в околоток…

хотя вряд ли ведь видно что брать с нас нечего…

… хуже если придут другие с туманной генетикой и сквозной пагинацией…

… низведенные до состояния фриков или ботов…

… из меня боец плохой да и ты не лучше а этот крылатый и вовсе испугается и улизнет как всегда…

… и мне одному за вас двоих за нас троих ну в общем одному достанется…

… так что нам неприкаянным да еще без ошейника и намордника учитывая тенденцию лучше бы отсюда…

… ладно слюнявый давай ка…

… да не лижись ты не лижись…

… твой поцелуй воистину лобзание…

… а тот крылатый пусть ведет…

… куда-нибудь…

… ему вверяюсь…

ВХОД-ВЫХОД

Вещи встречают нас уверенно. Им, неодушевленным, не свойственно колебаться, еще меньше — метаться, увиливать. Они терпеливо ожидают нашего приближения и невозмутимо рассматривают нас. Хотя мы всегда считали, что только нам, одушевленным, дано смотреть. Смотреть и понимать. Более того, мы нисколько не сомневались, что при желании способны любую вещь рассмотреть и понять досконально.

До чего же мы самоуверенны. До тошноты.

От нашей самоуверенности нас должно мутить. Ведь мы смотрим на вещи всегда с одной, первой попавшейся, стороны, и именно с этой стороны они, по нашему разумению, должны нам представляться и этой стороной определяться. Как если бы вся их вещественная задача сводилась к этой односторонности. Какая убогая однобокость! Совокупность окружающих нас вещей призвана создавать ареал нашего обитания, наше окружение, нашу свиту, но мы воспринимаем их как что-то несущественное, почти бесплотное, призрачное и не отбрасывающее тень. Мы не удосуживаемся приблизиться, склониться, мы взираем, будто надзираем, сохраняя дистанцию и субординацию. Изредка, с недосягаемой высоты нашего человеческого величия и нашей человеческой одушевленности мы в приступе какого-то непонятного великодушия снисходим до неодушевленных предметов и устраиваем им строгий смотр, а они обязаны соответствовать нашему априорному воззрению, представать перед нами в полном порядке и при полном параде.

Такой подход, равно как и взгляд, — небрежен и пренебрежителен; точка зрения необъективна; следовательно, и понимание — чаще всего поверхностно и ошибочно. Вещи не всегда соответствуют нашим представлениям; так называемые «вещи в себе» не соответствуют ничему, а «вещи вне себя» не соответствуют даже самим себе. Забавно было бы проследить, как вещь выходит из себя и как мы на это реагируем, но это уже другая история.

Здесь же важно отметить, что ожидание порядочности и парадности часто оборачивается обманутым удивлением. Истина факта почти никогда не соответствует правде жизни. По крайней мере, у нас, в Рутении, учитывая вековую традицию несоответствия, это случается на каждом шагу («Тут врут как мрут», — каламбурим мы о своей родине, и все камлаем и лаем).

Шаг — мах. Шаг — шах. Шаг — мат.

Шагнул, промахнулся, выматерился.

Всякий раз остается лишь удрученно замолкать и нехотя признавать, что у вещей, как и у слов, есть разные аспекты, разные стороны. Но поскольку смотреть с разных сторон одновременно не получается, то приходится менять точки зрения, искать другие ракурсы, подходы, заходить иначе («В Рутении нет рутины», — каламбурим мы о своей родине, и все рубим и бурим), и это постоянно меняет отношение людей к вещам, людей к людям и людей к самим себе. Мы — так, а они — эдак. Мы — туда, а они — сюда. Мы — с парадного, а нас — с черного, по-черному…

Так, например, в силу издавна сложившейся традиции парадные входы многих рутенийских дворцов чаще всего закрыты, и нежеланные посетители входят сбоку или даже сзади. Из робости? Из чувства ущербности? Из чувства собственного несоответствия, недостоинства? Где-то там, с фасада, — былая роскошь лепных карнизов и резных наличников, виньеток и амуров, а тут флигелек на заднем дворе — притянутая скрипучей железной пружиной кургузая дверца. Былые вещи из далекого и ныне недоступного мира — лепные, резные, витые, кованые, словно потеряв свою материальную вещественность, превратились в символы утраты. Утраченной эпохи. Какой еще десюдепорт? Что за капель-капитель? И вот трухлявое дерево и ржавое железо стали символами ностальгии. Кто брал на себя труд описывать предметы? Кто вставал на сторону вещей? Губка, мыло, камень… Кто задумывался о ностальгии материи? О драматической глубине предмета и трагической неспособности слова ее выразить? Почему все сводится к голым идеям? И вот уже в каком по счету поколении — опять на колени! — культивируется недоверие к значению слов и предназначению вещей, к самим словам и вещам, а заодно и к окружающим их людям. А они, слова и вещи, вроде бы не сговариваясь, продолжают коварно обманывать ожидание и понимание нашего далеко не парадного статуса на задворках чужого праздника жизни.

И все же иногда, в силу каких-то не зависящих от нас причин — приглашения, приказа, а то и просто слепого желания верить — мы, как нам представляется, можем не обмануться. Полноправно войти через парадный вход и встретиться…

С чем?